Спальня с неприлично просторным лежбищем в форме раковины (стиль «бореаль», с которым он впервые познакомился еще на Сфазисе и редко расставался дома, на Земле: к роскоши легко привыкнуть!) и гипнотическими фантоматорами на случай бессонницы.
Рабочий кабинет с несколькими видеалами, письменным столом со встроенной сенсорной панелью, диваном и двумя креслами в разных углах. Кому здесь могло понадобиться второе кресло?!
Медицинский кабинет, куда ему предписано было являться на обследование утром, вечером и всякий раз, как только возникали малейшие, надуманные, не имеющие места в реальности признаки дурного самочувствия. Попробуй только пропустить сеанс – незримый, по пустякам не докучающий, но зорко за всем приглядывающий когитр ныл, ворчал, нудил, взывал к совести, и проще было уступить, нежели без нужды демонстрировать вдруг взбрыкнувшее эго. Да к тому же это какое-никакое, а развлечение.
Ванная с выходом к бассейну – две тридцатиметровых дорожки прозрачной, прохладной, бирюзовой воды, которую, как утверждалось, можно было пить. Вопрос только: зачем? На случай выхода из строя решительно всех систем жизнеобеспечения, внезапно случившейся засухи и обязательного в таких случаях Водяного Перемирия?
Еще пара комнат, совершенно пустых. Должно быть, архитекторы его обители-пузырька не успели сочинить для них сколько-нибудь полезного содержания.
И спасательная капсула, в которую из любой точки жизненного пространства, бросив все как есть, можно было попасть за двадцать секунд. Внутри находились два скафандра, легкий «арамис» и тяжелый «галахад», оружие с батареями непрерывной подзарядки, еще один пищеблок, на сей раз мобильный. А также собственная система биологической защиты, гравигенная секция и компактный сигнал-пульсатор. Все это добро имело смысл только в том случае, если эксаскаф потерпит бедствие в субсвете. Тогда капсула предоставляла своему обитателю реальный шанс на спасение. Она могла пронзить внутренности корабля-планеты подобно раскаленной капле магмы и вырваться на свободу… В экзометрии капсула была бесполезна и выступала лишь элементом психологического комфорта.
Все на благо единственного обитателя.
И никакой связи с внешним миром.
Скучно и одиноко.
Кратов не знал, что происходит за бортом, с момента начала миссии. Не знал этого и сейчас. И не узнает, даже когда миссия вступит в решающую фазу.
Если что-то пойдет не так, если миссия потерпит неудачу, если цель не будет достигнута и гигантский корабль никогда не вернется в субсвет, этого он тоже не узнает.
Хотя есть надежда, что когитр, находящийся в неразрывной связи с интеллектронной системой «Гарпуна» и сам являющийся частью этой системы, все же сочтет правильным уведомить пассажира, что его комфортабельный вояж завершен.
Пассажир знал, что это дорога в один конец.
К началу пространства и времени. К началу всех начал. Где никто и никогда еще не бывал. Да и ни к чему там околачиваться живым существам во плоти.
Разве мог он пропустить такое приключение?!
Часть первая
Действия агрессивного характера
1
Все происходило очень быстро, энергично и совершенно бестолково. Они продолжали стоять, во все глаза следя за снежными склонами, зефирно-розовыми в лучах нового, только что взошедшего солнца. Красного, как и обещал Белоцветов. Ничего не происходило, ничто не двигалось и не нападало, вообще никак не обнаруживало недобрых намерений. Только чужой эмоциональный фон, плотный, путаный, совершенно нечитаемый. Да, и следы. И, по словам Феликса Грина, «крупные металлосодержащие объекты в пяти километрах к востоку», которые никак не могли быть техникой, позабытой астрархами, а находились в прямой связи с эмо-фоном и следами. Все молчали, выжидая, чем разрешится нараставшее напряжение, и никому затянувшаяся пауза не нравилась. Разумнее всего было спешно погрузиться на «архелоны», поднять броню и нестись во весь опор под защиту «Тавискарона» с его изолирующими полями, броней и тяжелыми бортовыми фограторами двойного назначения. Это был бы провал. Неожиданный и постыдный. Все испытания и перипетии оказывались напрасными, время – потраченным впустую, ожидания – обманутыми, вопросы – неотвеченными. Поэтому отступать никто не желал, даже Мадон с его чрезмерной мнительностью, даже Элмер Э. Татор с его доходящей до занудства ответственностью. Тишина звенела, подобно перетянутой струне, того и гляди – лопнет, но ничего вокруг не менялось: снег, люди, корабль… И нервы – они тоже были натянуты до предела. Если бы с крыши «гиппогрифа» вдруг с толстым шорохом сполз снежный пласт, все струны лопнули бы разом, и начался бы ад. С криками и стрельбой. Это было лишнее.