. Тем более что самой большой неприятностью на всей планете был единственно этот сухой привязчивый кустарник, а помимо того ни опасных тварей, ни стихийных бедствий здесь не ожидалось. «Еще пару-тройку прогулок от маяка на корабль и обратно, – думал Кратов, – и я вытопчу тропу. Наверное, где-то здесь должна бы сохраниться тропа. Строители, подготовив посадочную площадку на таком удалении от маяка, чем-то в своих решениях руководствовались. Например, здравым смыслом. Сколько лет здешнему маяку? Никак не меньше полусотни. Спустя столько лет их мотивы никому уже недоступны. Во всяком случае, им должен был осточертеть этот хруст, и они вынуждены были позаботиться о тропе. Если не допустить, впрочем, что в ту пору кустарника не было и в помине, а вырос он с их уходом. Возможно, было так, что, высадившись, они первым долгом расчистили целое футбольное поле, на одном конце которого стоял корабль, а на другом возводился маяк. В перерывах между работой они с удовольствием гоняли мяч. А потом улетели, и поле заросло черной дрянью, которая имеет привычку высыхать и превращаться в собственные хрустящие скелеты. Или, скажем, были то вовсе не люди, а неведомы зверушки. Маяк они ладили, разумеется, по нашему проекту, в расчете на типусов вроде меня и Радау с его пивными мечтаниями, но кустарник им совсем не мешал. Они проходили сквозь него, как вода сквозь пальцы. Какие-нибудь работящие гномы с локоток ростом. Хоббиты. Строили маяк для Арагорна». Он застрял ботинком в особенно густом сплетении торчавших из земли корней и остановился, меланхолично высвобождаясь. «Или вообще плазмоиды. Тугая коллоидная тучка, обтекающая материальные преграды, чтобы вновь слиться по другую сторону. Нешто спросить Радау? Нет уж, лучше умереть в неведении… А поступлю я вот как: разыщу на приборной начинке маяка застарелую пломбу, высмотрю, чей там фирменный знак выбит, и проведу идентификацию». В каких-то десятках шагов от корабля Кратов внезапно ощутил, что за ним следят. Чужие глаза. Не было ничего диковинного в том, что он обнаружил присутствие постороннего. Читать эмоциональный фон умели многие, но у звездоходов это дополнительное чувство развивалось и оттачивалось специальной подготовкой. А он и здесь оставался звездоходом, хотя бы и в изгнании. Поэтому он всегда знал, где находится Радау и какие в каждый момент времени чувства испытывает. Он мог слышать, когда из тундры или лесной чащобы бесшумно и незримо возникала чужеродная тварь, и с большой долей уверенности мог угадать, что ею управляло – голод или простое любопытство… То не был какой-то местный обитатель, прикидывавший свои шансы в охоте на необычную добычу. Никаких неведомых зверушек. Человек, и, похоже, не один. И следил он за Кратовым без особого добросердечия. Следовательно, не Радау, которому вдруг втемяшилось тайком последовать за новообращенным плоддером, чтобы как-нибудь пугнуть его или же, опередив на пару минут, по-хитрому «заговорить» корабельный люк, а после досыта насладиться зрелищем растерянной физиономии. Уж что-что, а специфику эмо-фона напарника за дни, проведенные вместе, Кратов успел запомнить накрепко. Преобладавшая там форманта симпатии вне зависимости от того, как вел себя новичок, в добром ли расположении духа пребывал, капризничал ли, выдавала Радау с головой. И, при всех его плоддерских достоинствах и опыте, вряд ли он сумел бы подобраться бесшумно… Кратов остановился. Огляделся. Чудес не бывает: где-то поблизости хрупнула задетая ветка. «Ну, будет таиться, – сказал он небрежно. – Я вас чувствую, как вижу, так что покажитесь». Кусты расступились, выпуская на лысую посадочную площадку двоих. Оба в старых, обтерханных, нечистых комбинезонах с прорехами. Оба заросшие бородищами по самые глаза. Только у одного она была черная, кудлатая, с проседью, что называется – цыганская, и сам он походил на кочевого цыгана, так и не поладившего с цивилизацией. А у другого – русая, окладистая, аккуратно расчесанная на два языка и непринужденно сочетавшаяся со стрижкой «под горшок», что делало его пусть и не таким зверовидным, как первый, но все же достаточно свирепым, страшноватым своей демонстративной первобытностью, иновременностью облика. Вместо обычных в походных условиях шлемов с масками у черного на голове возлежала какая-то легкомысленная брезентовая панамка, а у русого макушку украшала кожаная каскетка с заклепками. И, что особенно не понравилось Кратову, правые руки у обоих весьма красноречиво лежали на фограторах, одинаково болтавшихся на перекинутых через шеи ремнях. «Какой чувствительный, – сказал Цыган жестяным голосом. – Ну, подойди». – «Ты один здесь?» – доверительно спросил второй, которого Кратов мысленно обозначил как Старовера. «Я плоддер», – выжидательно сказал Кратов, не двинувшись с места. Отчего-то не питал он к пришельцам ни малейшего расположения. «Вижу, что не девушка, – сказал Старовер. – Мы тоже плоддеры. Ты нас не бойся, лады?» – «Чего мне бояться», – пробормотал Кратов. «Цмок у тебя где?» – спросил Цыган деловито. «Он не понимает, – усмехнулся Старовер. – Сынок, фогратор у тебя с собой?» Кратов кивнул и, передернув плечами, мгновенно перевел фогратор из-за спины в боевое положение, на локоть, а проделывать это он умел весьма эффектно. К его изумлению, чужаки слегка попятились. «Эй, эй», – сказал Цыган опасливо. «Что это мы! – хохотнул его напарник. – Не станет же он, в самом деле, швулять… В живого-то человека. Ведь не станешь, брат-плоддер?» – «Конечно, не стану», – бледно улыбнулся Кратов и сбросил фогратор с локтя. «А я так запросто! – обрадовался Старовер и направил раструб своего оружия ему прямо в лицо. – Мне это все равно что высморкаться». – «Хочешь жить, парень, делай, что тебе говорят», – серьезно посоветовал Цыган. Кратов, словно околдованный, смотрел в обращенный к нему раструб и не мог отвести взгляд. Что-то в голосе Старовера, в его неожиданной радости при виде безоружного заставляло поверить: все так и есть, и если понадобится, грязный палец с обкусанным ногтем спокойно утопит клавишу спуска, и белая вспышка обратит его, Кратова, в пыль, в пепел, в обугленные клочья… «Ты нам не нужен, – объяснил Цыган механическим своим голосом, словно с экрана читал. – Нам твой хамот… твой кораблик нужен. Мы бы и так его взяли, да тебя нелегкая принесла. Не обессудь, потерпи чуток, а мы тебе взамен свою посудину оставим. Она разваливается немного, если попробовать на ней полетать, но ты уж как-нибудь перекантуешься, пока тебя дружки спохватятся. А мы другое дело, нам на милости от природы расчету нет…» – «Вы что, спятили? – выдавил наконец Кратов. – А как же Кодекс чести?!» – «На твоем новом хамоте, что мы тебе жалуем от щедрот своих, ты найдешь его переписанным от руки, оформленным в рамочку и вывешенным в самом подходящем для него месте, – радостно сказал Старовер и заржал. – В гальюне!» – «Если вам нужна помощь в ремонте, я готов помочь, но свой корабль отдать не могу…» – «Можешь, – сказал Цыган, подходя вплотную. – И отдашь. А не то он тебя и взаправду швульнет, он нервный и понимает только свой юмор». Его панама с торчащими наружу черными лохмами находилась где-то на уровне Кратовского подбородка. Уверенным движением Цыган сдернул с плеча Кратова ремень и перебросил его фогратор себе на плечо. От него разило псиной, кислятиной и паленой травой. А эмо-фон свидетельствовал: ему не было ни страшно, ни стыдно. Даже так: ему было в радость видеть чужую растерянность и унижение. «И чего вам не живется в тепле и уюте? – спросил Цыган с наигранным удивлением. – Чистые, сытые, мордастые… Нет, в плоддеры им захотелось. У, ш-шоедь белоглазая…» Он сильно ткнул Кратова кулаком в живот, полагая, что тот сразу сложится пополам, утрачивая преимущество в росте, и тогда будет удобно добить его сложенными в замок кулаками по затылку. Но локоть отскочил, как от броневой плиты, а сам Кратов, красный от стыда, лишь отступил на шаг. Старовер снова загоготал. «Это тебе не брюль фузовый, – сказал он значительно и непонятно. – Салман клишастый хоть куда, хоть с собой бери. Пойдешь к нам третьим, сынок? Нет? Не хочет… Не бойся, сами не возьмем, у тебя на фреске нарисовано, какой ты домашний, чистый и нежный. И как трогательно ты нас любишь!» Озадаченный Цыган боком отошел от Кратова и направился к кораблю. Вход не был «заговорен», только зашторен легким полем от ветра и насекомых. И теперь Кратов, кусая губы, жалел, что Радау не возымел внезапного и обычно неуместного позыва к своим дурацким шуткам… Лицо Старовера, только что сиявшее сознанием собственного превосходства, внезапно приобрело выражение детской обиды. Густая растительность на физиономии многократно усиливала комический эффект. Словно ему шепнули на ухо недоброе слово. Затем он повел себя и вовсе странно. Опустил ствол фогратора. Медленными, тщательно выверенными движениями отстегнул ремень от приклада и бережно отправил оружие к носкам своих растоптанных в лепешки ботинок. «Что там у тебя? – спросил Старовер плаксиво. – Ствол громадный, как врата ада…» – «Тебе не понравится», – злобно отвечал Радау, невидимый из-за широкой спины разбойника. Старовер вдруг резко и чрезвычайно неловко прогнулся, будто претерпел пинок в зад (как оно, очевидно, и было), и, пробежав по инерции несколько шагов, остановился. Ухоженная борода его печально поникла. Радау, маленьки