изни. Жизнь, вообще не имеет цены. Ничего нет важнее жизни. Мы это поняли и остановились. Приятно быть империей, которой никто не дает сдачи. Император же, чьи подданные не возвращаются с поля битвы в свои дома, не заслуживает поклонения». Вдоль стен расположились старомодные кресла из темного дерева, изящные этажерки с амулетами и трофеями, высокие мраморные вазы с сухими стреловидными стеблями, от которых исходил запах незнакомых мертвых цветов, в то время как на тростниковых жардиньерках лежали корзины с цветами вполне живыми и даже на вид несколько хищными. В дальнем темном углу укрылся массивный буфет с приоткрытыми дверцами, за которыми угадывались фигуристые емкости со старыми винами, а позади обтянутого пурпурным шелком дивана высились от пола до потолка стеллажи с инкунабулами. Кратов сидел на полу, понимая, что выглядит глупо. Он все еще не знал, кто хозяин этой антикварной роскоши и не сочтет ли означенный хозяин ниже своего достоинства беседовать со столь непрезентабельным визитером. Обитатель дома неторопливо, почти невесомо вплыл в поле его зрения и с комфортом расположился на диване, разметавши бесконечной протяженности руки по спинке. Ветхого сюртука не было и в помине, теперь это был ослепительный, богато украшенный шитьем и шнуровкой партикулярный костюм сложного устройства, ноги в свободных бежевых панталонах с черными лампасами были покойно скрещены едва ли не на середине помещения, а над жестким стоячим воротником царила огромная вытянутая и сплюснутая с висков голова в слабой седой опушке, с характерным клювастым носом на пол-лица, глубокими морщинами возле рта и прозрачными запавшими глазами. «Кто правит Империей?» – спросил тахамаук. «Что?» – потерявшись, переспросил Кратов. «Кто Император?» – повторил вопрос тахамаук. «Это важно?» – «Это единственное, что может быть важным». Кратов предпринял вялую попытку подняться и обнаружил, что ноги окончательно превратились в вату. Неприятное открытие, что и говорить, если пытаться воспринимать происходящее как реальность, а не сон – хотя бы и ни в чем не отличный от реальности. Таких снов он еще не видел. В вещих снах, что навевало ему «длинное сообщение», все же сохранялся особенный фантасмагорический флер, детали были размыты, дабы ничто не отвлекало от сути. Сейчас этими условностями решено было пренебречь. Он видел каждую трещинку на полу, покрытом деревянными плашками, мог разобрать символы архаичной письменности на корешках инкунабул, а вытянутые лица в высоких меховых шапках с презрительной величавостью взирали на него с испещренных кракелюрами холстов в обрамлении тяжелой потемневшей бронзы. Желтое пламя в светильниках стояло недвижно, как нарисованное, потому что не было и намека на движение воздуха, сквозь него можно было различить нагар на стенках чаш и какой-нибудь там остервенело выкаченный глаз поражаемой копьем крылатой твари на обоях. Цветок на жардиньерке вдруг повел головкой в лохматых лиловых лепестках и дернулся вслед невидимой мошке, явно намереваясь подзакусить. Если все происходившее было очередной забавой «длинного сообщения», то на сей раз оно превзошло себя. Но сохранялось все же подозрение, что эта старозаветная фата-моргана была частью концепции Скрытого Мира, фантоматикой, которая должна была погрузить его обитателей в привычный уют и порядок, скрасив таким образом вечное бытие-неумирание. «Тахагаурарен Тахиттин Тинахтахаун, – сказал Кратов, благословляя свою профессиональную память на заковыристые инопланетные имена. – Император Двадцать седьмого Правящего дома». Его собеседник пожевал серыми губами и не без труда изобразил отвыкшей от подвижности мимикой разочарование. «Ничего не меняется, – сказал он опечаленно. – Все, кто приходит, называют одно и то же имя. Неужели время и вправду остановилось?» – «Я бы не стал утверждать…» В тусклых, как у выброшенной на берег рыбы, глазах забрезжил фитилек интереса. «Ведь ты быстроживущий, – промолвил тахамаук. – Странно одет, странно выглядишь. Похож на Строителя. („Ну, спасибо!“ – мысленно сыронизировал Кратов.) Я забыл, что в таких случаях положено удивляться. И задавать сердитые вопросы. Например: как ты сюда попал?!» Он попытался насупить брови, но сделался лишь комичнее прежнего. «Пустое. Мне безразлично, кто ты, как здесь оказался и с какой целью. Ты уйдешь из моего дома, и я снова останусь наедине со своими книгами». Сухая длань приподнялась над спинкой дивана и совершила некое подобие указующего жеста. «Это я сочинил. Все, что на этих трех полках. Остальное не мое. Но тоже недурно состряпано. Кто сейчас властитель дум в Империи?» Кратов не знал. Он представления не имел, в каких сферах и каким способом можно было бы овладеть думами серых медлительных гигантов. «Хорошо, не отвечай. Спрошу кого-нибудь другого. Пока они еще появляются. Однажды они перестанут приходить. И спросить будет некого. Мы будем совершенно забыты. Всеми и навсегда». Кратов снова попытался встать, с прежним успехом. «Нфебетнехп, – произнес он. Губы не слушались, из чего следовало, что все же то был сон. – Вам знакомо это имя?» Тахамаук усмехнулся краем рта. «Все имена остались в Империи. Здесь только телесные оболочки. Я и своего-то имени не помню, а ты спрашиваешь о ком-то, кто может быть на другом конце этого мира. Хотя… – Он вдруг зашевелился, затрепетал, зашерудил конечностями, намереваясь подняться с дивана. – Свое имя… забавно. Ведь я могу прочесть, кто сочинил книги на этих трех полках…» Пора было как-то выпутываться из этого бреда. Никакого в нем не было смысла, никаких скрытых ключей. Кратов несколько раз энергично зажмурился и открыл глаза в надежде, что морок рассеется. «Кьенгитр Ксиннантара! – звучно возгласил тахамаук. – Слыхал? Вот мое имя…» Кратов подобрал ноги, с громадным трудом оторвал себя от пола и, словно куль, вывалился сквозь тростниковую занавесь наружу. Какое-то время он просто лежал, таращась пересохшими глазами в темное небо. Он что, грезил с открытыми глазами и напрочь забыл мигать на протяжении всей беседы с древним литератором?! Во всяком случае, его тело принадлежало ему и повиновалось, он мог встать и двигаться дальше. Если бы, конечно, захотел.