– Мы втроем, на борту «гиппогрифа», строили догадки, кто бы это мог быть. Олег Иванович Пазур был третьим навигатором в экипаже Длинного Эна в загалактическом броске.
– Гм… Костя, ты не представляешь, сколько имен и событий я забыл за эти годы.
– Ясно, – сказал Кратов с сердцем. – Развлекайся, бонвиван…
Затем он повторил этот вопрос Рашиде.
– Понятия не имею, – сказала та. – Я живу в твоем доме, воспитываю твою дочь. Учу ее плохому, но, заметь, учу хорошо! Иветта уже знает, где больнее всего укусить. И нас всех живо интересует, когда ты вернешься.
– Скоро, – сказал Кратов. – Может быть.
– Ты опять влез в какую-то авантюру?
– Н-н… да.
– И это так же смертельно опасно, как все приключения, в каких ты побывал до сих пор?
– Д-д… нет.
Рашида помолчала, нервно ломая тонкие длинные пальцы перед лицом.
– Я правильно поняла, что все гораздо хуже, чем рисует мое воображение? – наконец спросила она.
Кратов обреченно кивнул.
– Но ведь ты заглянешь домой перед тем, как черти унесут тебя в ад? – с надеждой осведомилась Рашида. – Мы с девочкой Марси как раз успеем озаботиться парой винтажных чугунных сковородок.
– Зачем?!
– Видишь ли, дружок, когда супруг начинает вести себя чересчур вольно, любящие жены берут сковородки и…
– Пожалуй, мне стоит побеспокоиться о защитном шлеме.
– Прекрасная мысль. По голове мы тоже будем бить.
В этот момент Рашиду без особого пиетета оттащили от экрана, и появилась слегка запыхавшаяся Марси.
– Кратов! – закричала она. – Как ты мог! В такое сложное для всех нас время!.. Кто же на самом деле этот несчастный Длинный Эн?!
Часть седьмая
Машина Мироздания
1
На третьи сутки полета Кратов ожидаемо достиг нужного градуса осатанелости.
Да, он в этом рейсе был всего лишь единственным пассажиром, уже не в статусе генерального фрахтователя, каковой наделял в предыдущем странствии на борту «Тавискарона» ощутимыми привилегиями. Для самой миссии он представлялся скорее живым грузом, бесполезным, но, к счастью, необременительным. Кем он был для экипажа, не хотелось и предполагать. Возможнее всего, навигаторы «Гарпуна» с момента входа в экзометрию и думать о нем забыли.
Обо всем этом он был загодя извещен.
Что нисколько не умаляло личных переживаний иголки, безнадежно затерявшейся в стоге сена.
Сон со вторых суток на третьи был глубоким и без сновидений. Увы – наведенным, потому что даже непродолжительную сенсорную депривацию сознание с лихвой компенсировало недодуманными мыслями, недопережитыми впечатлениями прошлого и, что греха таить, тревожным ожиданием недоброго.
И об этом его предупреждали.
Если бы миссия проскользила по канве мироздания как по маслу, без неожиданностей и не предусмотренных никакими сценариями эксцессов, а завершилась событием, которое с некоторыми основаниями можно было бы истолковать как успех… вот это был бы сюрприз. Да что там сюрприз – чудо.
Это он тоже знал. И был готов. В той мере, в какой можно быть готовым к успеху в заведомо безуспешном предприятии.
Кратову стоило изрядных усилий принять свою пассивную роль в миссии. Сидеть, не высовываться и безропотно ждать, когда откроют дверцу. Только на таких условиях ему позволено было лететь. Влиять и вмешиваться в ход событий он все едино не мог по причине физической несопоставимости скромной человеческой стати и планетарных масштабов космического корабля класса «эксаскаф». И все же единственному представителю микросоциума на борту «Гарпуна Судного Дня» предельно ограничили количество степеней свободы, тем самым понизив риск несанкционированного вмешательства в судьбу миссии до позволительного минимума.
Приведя себя в порядок и позавтракав, Кратов решил нынче отказаться от привычного заплыва в бассейне. Чем вызвал недоуменные вопросы у надзиравшего за его благополучием когитра.
– У меня другие планы, – сообщил он в ответ на сетования незримого оппонента.
– Буду рад оказаться в них посвященным, – изысканно съязвил когитр.
– Хочу отправиться на экскурсию.
– Не лучшая мысль! – завел когитр привычную уже охранительную песенку.
– Вот что, – вдруг заявил Кратов. – Неизвестно, сколько нам еще лететь. А ты, как ни крути, мой единственный собеседник. Не пора ли дать тебе какое-нибудь имя?
Воцарилась продолжительная пауза, которую можно было бы истолковать как растерянность интеллектронной системы, будь она способна к сугубо человеческим состояниям. Затем когитр откликнулся: