Платформа замедлила ход и, совершив полуразворот на месте, легла на снег.
Кратов отключил все эмоции. Это удалось удивительно легко. Слишком много нервов, слишком много переживаний и разных мыслей… Совершая все необходимые действия автоматически, сознавая себя бездумным, строго запрограммированным автоматом, он разгерметизировал кабину «архелона» и выбрался наружу. Где-то на границе сознания прошла мысль: как же не хочется снова туда, в холодный, враждебный мир с его загадками, с этими адскими Всадниками…
Но он уже стоял над снежным холмом, в котором трудно угадывались очертания человеческого тела, и отстраненно, деловито прикидывал, как поднять на борт эту массу. Брандт и в жизни был, пожалуй, тяжелее самого Кратова фунтов на двадцать, а в скафандре казался громадным, как циклоп. Если слегка пониженная сила тяжести на Таргете и давала Кратову преимущество, то весьма незначительное.
Жаль, что они не приторочили к «галахадам» гравигенные пояса, как предлагал Мадон. Помнится, Мадон всегда рассчитывал на худшее, и сейчас был тот случай, когда к его мрачным предчувствиям стоило бы прислушаться.
Злобно сопя, но не давая воли черным словам, Кратов выдернул Брандта за плечевые пластины из сугроба. Оскальзываясь и падая, подтащил к платформе. Брандт (да, он упорно отказывался относиться к своей ноше как к «телу») был не просто тяжелым, а очень тяжелым. Не намного легче Эвереста. А еще каким-то разобранным, словно каждая его конечность существовала сама по себе и лишь для того, чтобы всячески мешать попыткам перемещения. Фогратор неизвестной модели, похожий на большую красивую игрушку, болтался у навигатора на плече. Очень кстати, следовало заметить… Трап показался слишком крутым, а люк – слишком узким. Скафандры высшей защиты – вещь в галактических пертурбациях чрезвычайно полезная, но абсолютно неприспособленная для перемещения тел погибших товарищей. Все в мире было устроено самым неудачным образом.
«…А это для чего?» – помнится, спросил он, тыча пальцем в сдвоенную узкую петлю на шнурованном лифе амазонки, изготовленном из грубой и очень прочной шкуры тростниковой амфибии. «Для копья, – веселясь, отвечала девица, татуированная с ног до головы в три краски. – Для легкого копья по моей девичьей руке. Как ты не понимаешь простых вещей?!» – «А это?» – уточнял он, указывая на другую петлю, уже на поясе. «Для кинжала. Очень хороший кинжал, удобная рукоять, по моей девичьей ладошке, только я его лишилась. Рассказать, по какому случаю?» – «В другой раз… А это что за петли, на плечах?» – «Неужели не ясно? Выносить мертвечину с поля боя, чтобы не досталась трупоедам. Захватить арканом, приторочить к седлу и волоком…» – «Чью мертвечину?» – растерялся он. «Мою, дурень безмозглый! – захохотала амазонка. – Я не богиня бессмертная, не всегда я убиваю, однажды и меня могут убить. Совсем ничего не разумеешь! Как вы там, у себя, в поле сражаетесь, раздолбай?!»
Спустя чертову прорву времени Кратову удалось исполнить задуманное, и теперь он сидел на полу между двух «галахадов», желтого и белого. Мокрый, как мышь, и злой, как сатана. И ни единой мысли в башке.
Пожалуй, так оно было и к лучшему.
11
Платформа держала путь к месту посадки «Тавискарона».
Кратов решил экономить усилия и без большой фантазии запустил «кошачью память». Теперь он сидел в кресле, безучастно уставившись в прыгающий на экране ландшафт. Залитый зелеными лучами новой комбинации солнц – желтого и бело-голубого. Кому-нибудь приходилось видеть зеленый снег?.. Собственно, зеленым он и не был, а лишь искрился изумрудными блестками, создавая совершенно неуместное ощущение какого-то андерсеновского праздника, холодного и невеселого.