«Что там сейчас происходит? – подумал Кратов. – Не натворил ли я дел? Стоило ли спешить?.. Но ведь он непременно позабыл бы. Хотя неизвестно, что лучше: с риском для всех использованный шанс сейчас или миллион лет безмятежной жизни. Миллион не в пример предпочтительнее. Вечно я пытаюсь решать за других. Однажды мне это выйдет боком. И как бы не прямо сейчас…»
– Доволен? – спросил старик, отпускаясь от своей игрушки.
– Пока не знаю, – сказал Кратов без уверенности. И вдруг добавил мстительно: – Если выяснится, что вы морочили мне голову или накосячили с пространственно-временным континуумом, то заявлюсь снова.
– А тебе можно? – с неожиданной надеждой спросил старик.
– Думаю, мне не откажут, – уклончиво ответил Кратов.
И замолчал в потрясении.
Они по-прежнему стояли в библиотеке. Но стены коридора продвинулись в бесконечность, и теперь все пространство было занято тысячами, если не миллионами, книжных полок. Книги, мириады книг, всех форматов, всех расцветок и на всех языках.
– Это всё вы написали? – ошеломленно спросил Кратов.
– И это, – кивнул старик. – И в кабинете. В тот дальний шкаф не суйся, там… э-э… слишком личное. – Он по-хозяйски огляделся. – Тэк-с… Мне пора. Чувствуй себя, как дома.
– Нет, – уверенно сказал Кратов. – Мой дом не здесь.
– Знаю, – промолвил Первомастер. – Всё на полках, ищи. Когда найдешь, ступай в ту дверь и закрой поплотнее от сквозняка.
В дальнем конце библиотеки действительно была маленькая деревянная дверь.
– Куда она ведет?
Но старика уже и след простыл.
11
Это была всего лишь книга. Старинная книга, пачка прессованной бумаги в картонной крышке с тиснением. Белые листы плотно исписаны неразборчивым, пляшущим почерком. Черные чернила, иногда синие, в особо важных, по мнению писаря, местах – красные, а буквы разрежены и увеличены в сравнении с остальными. Если верить писарю, заслуживающих особого внимания мест в его текстах было полным-полно, на каждой странице по два, по три, а то и больше. Кое-где помещены были рисунки, сделанные уверенной, твердой и не лишенной стиля рукой.
На пятой уже странице Кратов обнаружил свой портрет. Таким он был двадцать лет назад. Самоуверенный, грубоватый юнец с большими планами и наивным, открытым взглядом на жизнь, взъерошенный и бледнокожий. Никакого сходства с жесткой бронзовой физиономией и непримиримым выражением глаз, какие он видел каждый день в зеркале.
Он устал удивляться. В этом сдвинутом по оси логики и здравого смысла местечке могло приключиться что угодно. Никаких разумных объяснений, никаких причинно-следственных связей. «Потому что вот».
С некоторым даже разочарованием, ибо ожидал великих откровений и сорванных покровов, он перелистнул сразу несколько страниц.
И книга поглотила его.
Это ощущение было ему знакомо. Примерно то же он испытал в Призрачном Мире, в кругу тектонов. То, что принято называть «чувством мира». Но сейчас все было намного глубже и ярче. Он не был безвольной щепкой в потоке событий, на которые не мог повлиять, сторонним бездеятельным наблюдателем. К нему пришло сознание того, что он способен участвовать в происходящем. А с ним и великая ответственность за дела своих рук, и понимание, что по возможности лучше бы всякого вторжения избегать.
Впрочем, он не собирался бесчинствовать, упиваясь вездесущностью и всемогуществом. Вместо ожидаемой эйфории пришла безмерная усталость. Мир, даже в той части, что благодаря книге открылась его взору во всем калейдоскопическом многообразии, был неподъемен для его слабых сил. Одно дело наблюдать, совсем другое – иметь возможность вмешаться.
Он шепнул первое, случайное имя, что пришло в голову: «Тектон Шторм».
…Существо, не лишенное сходства с человеческой фигурой, с несоразмерно удлиненными конечностями, с вытянутой безликой головой на длинной шее, полупрозрачное, обтекаемое, будто бы из расплавленного стекла, сидело на берегу озера, склонившись над бликовавшей гладью. Временами оно запускало трехпалую руку в стоячую жидкость и плавным, замедленным движением извлекало большую пульсировавшую жемчужину. Возле него стоял просторный сферический сосуд, наполненный живым жемчугом до половины. Хотелось надеяться, что это занятие имело какой-то смысл, а не было вариацией на тему сизифова труда или данаидовой бочки. Внезапно ощутив чужое присутствие, женщина-тектон запрокинула голову к небесам, в которых отражался водоем, и непонимающе распростерла руки. Ему нечего было ей сказать, он не знал ее языка, а книга была не всесильна либо не предъявляла всех своих скрытых свойств.