Но подвиг этот – сродни геракловым свершениям. Нищета защищает сию скорбную юдоль всероссийского масштаба от взглядов взыскательного обывателя подобно некоему колдовству. И заклинания те шепчут не одни кремлёвские небожители, мы и сами с удовольствием твердим их. Они широко известны: «проблемы бедняков – от их собственной лени», «нищий – значит глупый», или это Францевское – «кто хочет, тот найдёт возможность». Как всё это гладко, просто и утешительно, и как далеко от действительности, формируемой сотнями противоречивых обстоятельств, совмещающей скромные победы с жестокими ударами судьбы, ничтожной платой обесценивающей самоотверженный труд, топящей в депрессии, унижениях и болезнях миллионы отчаянных попыток вырваться из постылого существования…
Глава девятая. Встреча. Напряжённость. У Ястребова от меня тайны
Размышляя так, я сам не заметил, как дошёл до большой площади Лермонтова – места встречи с Ястребцовым. В этот час там было темно и безлюдно. Тусклый свет фонаря, стоявшего рядом с памятником поэту, выхватывал из сплошной мглы лишь часть постамента и две ближние скамейки, полностью заваленные снегом. Поднявшийся к ночи ветер лениво таскал по площади крупную как рис порошу, и она, то стелясь по земле, то взвиваясь выше человеческого роста, складывалась в причудливые фигуры, среди которых я невольно различал то детский хоровод, то стаю уток, то слепую старуху с растрёпанными волосами, бредущую наощупь с вытянутыми руками. Положив ладонь на эфес сабли, и задумчиво склонив голову, гранитный Лермонтов безразлично наблюдал за тенями, мечущимися у его ног.
Николай уже ждал меня: постукивая каблуком о каблук, он с портфелем в руке топтался возле скамейки.
– Привет! Ну слава Богу, я уже продрог весь, – подал он мне руку в шерстяной варежке. – Давай в кафе каком‑нибудь присядем?
Мы зашли в маленькую закусочную напротив библиотеки и, оставив пальто на облезлой латунной вешалке в форме лосиных рогов, устроились за круглым деревянным столиком в глубине зала. В помещении кроме нас было лишь трое посетителей – юноша с девушкой, которые пили чай с пирожными и нежно щебетали, держась за руки, и мужчина за пятьдесят лет в деловом костюме; расстегнув ворот рубахи и ослабив галстук, он угрюмо наливался водкой, закусывая маринованной сёмгой.
– Что заказывать будем? – устало спросила полная официантка в засаленном переднике, кладя перед нами пару меню в потёртых кожаных папках. – У нас сегодня фирменное блюдо – стейк в лимонном соусе.
– Нет, девушка, спасибо, – энергично потёр руки Николай. – Мне вы пока стопку водки принесите и тарелку харчо, хорошо? – Холодрыга на улице, – оправдываясь за спиртное, улыбнулся он мне.
– А мне чёрного кофе, пожалуйста, – попросил я.
– Ну что, – перешёл на деловой тон Николай, когда официантка ушла. – Как у тебя успехи?
Я хотел начать рассказывать о редакции, но воспоминание о старике не давало мне покоя. Не известно ли Николаю что‑нибудь об этой истории?
– Коля, ты знаешь, я только что по заданию редакции был на Абрикосовой, у Сотникова. Помнишь такого?
– Сотников? Нет, не помню.
– Ну это ветеран, у которого дом отобрали в Пантелеевке. Да ещё, кажется, и избили его.
– А, знаю, – глухо отозвался Николай. Он нахмурился, опустил глаза и вжал голову в плечи, став похожим на боксёра, ушедшего в глухую оборону. – Это Обухова, покойника, проделки. Земля ему понадобилась, вот он и расселил деревню.
– Что же тут у тебя творится? – возмутился я. – Старик же глубокий, а вы не то, что не помогли ему, а даже выслушать отказались. Это у вас обычная практика?
Николай выпрямился на стуле и нервно передёрнул плечами.