Никуда Виктор Дмитриевич не уехал. Куда ехать? Он жалел, что вгорячах дал согласие на выписку.
Несколько вечеров, пугая своим видом загулявшиеся пары, он бродил вокруг дома.
Сквозь кусты сирени он видел свет в окне большой комнаты, догадывался – Ася не спит, и пробовал угадать, что она делает.
После суда он считал, что Ася поступила с ним жестоко. Но теперь уже испытывал только боль. Потерян не угол. Потеряно счастье.
Он бродил по островам до утренней теплоты, дожидался, пока пробежит по реке белый пассажирский теплоходик. Голубоватые отблески солнечного неба покачивались в широких стеклах кают. Чистый свет свежего утра был как музыка. На высоких нотах звучали ясные и звонкие голоса мальчишек, быстро шагающих к берегу, – за плечами у них плясали гибкие длинные удилища.
Прислушиваясь к голосам мальчишек и слабому плеску волн от теплоходика, Виктор Дмитриевич думал, что хорошо было бы написать утреннюю песню счастливого человека, полную вот этого солнечного тепла, свежести и радости. Только для этого – самому надо быть счастливым.
Он опять вспоминал об Асе. Ему казалось, что, лишь потеряв, он ее по-настоящему полюбил.
Он знал причину всех своих несчастий, но пил в эти дни еще беспамятнее, заливая горе. В хмельном угаре, понапрасну истязая себя недолгим раскаянием, вспоминал семью, дом, и все в этих воспоминаниях было дорого. Хотелось увидеть Асю, поговорить с ней, до слез хотелось вернуться домой.
– Живи у меня сколько хочешь, – разрешил дядя Коля, сладко улыбаясь беззубой улыбкой и доставая из-под кровати старый плоский тюфяк. – Умру – еще и дворец свой в наследство оставлю. Пропьете с Валетом на поминках.
Брыкин лез обниматься, шумел:
– Без жены даже лучше. Сам себе хозяин. Живу вот один. Выгнал женку, и хорошо! – На тревожный вопрос о будущем он махнул рукой: – Меньше думай – больше проживешь. На первый случай буду брать на рынок. А там – сообразим…
Никакого другого выхода для себя Виктор Дмитриевич пока не видел. Он стал бывать с Брыкиным на рынке. Валентин перепродавал, а он, втиснувшись в круг покупателей, настойчиво торговался, набивая цену.
Увидев определение суда, Брыкин начал надоедливо подзуживать:
– Надо ж тебе барахло свое забрать… из-за принципа.
Виктор Дмитриевич долго отнекивался:
– Да у меня там почти ничего и нет.
– Как нет? – огорченно удивился Брыкин. – Все пропил уже? Быстро же ты… Тогда бери что осталось!
Поддавшись уговорам Брыкина и решив, что поездка за вещами – удобная и, может быть, единственная возможность увидеть Асю и поговорить с ней, даже против ее воли, Виктор Дмитриевич пошел на Крестовский.
– Зачем еще пожаловал? – недоуменно встретила его Прасковья Степановна. В ее взгляде ясно читалась недоговоренная мысль: оставишь ты нас в покое?
– Я пришел за вещами, – объявил Виктор Дмитриевич, стараясь говорить возможно мягче. Но требование его все равно прозвучало нагло.
Пристально оглядывая его, Прасковья Степановна с неохотой предложила зайти завтра, в воскресенье, часа в два – Ася будет дома.
В назначенное время, после поездки на рынок, он снова отправился за вещами. По дороге Брыкин угостил его – для храбрости. Выпив, он и в самом деле вроде бы осмелел. Подавляя робость и стыд и раззадоривая сам себя, заговорил с пьяной, отчаянной решимостью:
– Все у них потребую! Главное – скрипку и ноты. Старуха, конечно, не захочет ничего отдавать. Не имеет права! Пусть только попробует! Терять мне больше нечего, все уже потеряно. Не отдадут, я устрою им!..
Брыкин остался ожидать на углу, а Виктор Дмитриевич, взвинчивая себя и волнуясь еще больше, чем накануне, вошел в знакомый дворик. На этот раз он застал Асю дома. Она, видно, поджидала его и на прерывистый, нервный звонок сама открыла дверь. Ася была красиво причесана, одета в случайно уцелевшее в шкафу последнее хорошее платье, с брошкой, стягивающей строгий вырез воротника.
Он не думал, что все окажется так позорно. Лучше бы Ася скандалила, упорствовала, не отдавала вещей. Но она, без всякой вражды, а скорее с сочувствующим любопытством вглядываясь в его небритое, припухшее лицо, ни словом не заикнулась против.
Пьяная злость, еще несколько минут назад доведенная самовнушением чуть не до слепой ярости, сразу же отступила. Осталась лишь робкая просьба во взгляде да стыд. Лицо Виктора было таким жалким, что Ася не выдержала и отвернулась.