Немного о моей работе
Что мне больше всего нравится в моей работе, так это погода.
Я тружусь на этом месте уже более пяти лет, но за это время на улице не похолодало и не потеплело. Метеорологический прогноз на экране моего телефона регулярно выдаёт то «жару», то «вьюги», то «ураганы»... однажды, вы не поверите, мне грозили даже смерчами! Но всё это обман, фикция. Когда я утром спешу на работу, погода всё время одинаковая: температура то ли плюс, то ли минус два градуса, промёрзшая земля под ногами... в спину дует лёгкий ветерок, заставляя ёжиться и кутаться в полушубок... я иду осторожно — аллеи здесь неровные, в асфальте щербины, так что приходится выбирать место, куда поставить каблук. Над моими плечами низко нависают рыжие с подпалинами облака, за ними прячется невидимое девятичасовое солнце. Вроде бы, и ничего особенного, а так легко, свежо... Больше всего в жизни я люблю эти утренние прогулки. Я вообще во всём стараюсь находить то, чем можно любоваться.
Любоваться здесь, правда, пока особо нечем. Деревья вдоль аллеи — голые. Если бы я не была уверена, что сейчас март, или апрель, или — ладно, в крайнем случае — май, то легко могла бы спутать текущий сезон с поздней осенью — когда ветра и дворники уже вымели всю листву. Порой мне начинает казаться, что времени с начала года прошло уже слишком много — сейчас должна быть уже середина июля или даже начало августа. Но я знаю, что заморозки до июля не затягиваются. А значит, это я глупая и я ошибаюсь — пара месяцев с зимы прошло-минуло, ага. А что? Всякое в природе бывает. Иной раз — снега от неба не допросишься, зелёная трава до декабря, а сейчас — наоборот. Ну да, год на год ведь не приходится — природа выкидывает такие фокусы, что сотни лет потом помнить будут. А я это всё наблюдаю, и мне смешно.
Пожалуй, только одна вещь — тревожит последнее время. Каждое утро по дороге на работу я вижу через облачные разрежения и проталины вверху какую-то странную штуку, похожую на алый Сатурн. Сослуживцы не обращают на неё внимания — для них она как будто в порядке вещей. Даже Ивиан Кадукер, самый страстный и пафосный защитник прав уфологов в нашей команде, отпихивается от меня, когда я пристаю с подколами: что же твои подопечные, спецы-знатоки по космическим делам, ничего не говорят про это чудо-юдо? А он мне: вот не надо, Кора, мне чепухой голову парить, ты лучше скажи, почему «тарелочников» не признают и преследуют... И тэ дэ. И тэ пэ. А что я могу сказать? Ну, да. Трудно им. Но они сами виноваты — шумят много, а ума — на каплю.
И я бы, в общем-то, не беспокоилась. Но мне кажется, что эта красная планета мало-помалу растёт, и особенно — за последние недели. Впрочем, моё кредо: делай, что положено, а прочее — приложится. Раз люди не беспокоится и начальство не информирует о катастрофах — мне-то что волноваться?
Ой, простите, я отвлеклась — я же хотела рассказать вам о своей работе!
Работаю я в совершенно дивном месте, которое когда-то было престижным санаторием — в нём отдыхали важные и богатые лица. Потом он пришёл в запустение и его помещения стали сдавать под фирмы. Но высокие стены и проходные по периметру — остались. По размеру — это целый мини-город. Здесь много экзотической растительности, сейчас, впрочем, по-зимнему куцей, помпезная архитектура, огромные окна. Есть даже цветные витражи, хотя, больше — побитых. Там и тут высятся здания в восемь и более этажей, связанные переходами. В одном из таких корпусов, некогда — медицинском, я работаю. Впрочем, чтобы попасть туда, мне нужно пройти ещё минут двадцать по аллеям. Потом — пыльная дверь, не уступающая по тугости той, что на входе в территорию, скрипучий старенький лифт, который как будто отрезает тебя от мира и везёт на сколько-то этажей вверх, а потом выплёвывает, ругаясь на механическом языке ржавых сочленений. И вот тогда остаётся — последняя дорога до офиса, длинный-длинный коридор, пару раз прерываемый холлами — когда-то в них были медицинские посты. Отчего-то именно этот коридор мне преодолеть тяжелее всего. Может быть, причина в гладком холодном камне, которым облицован пол, и в особой атмосфере пыльной, затхлой «сухой сырости», которую он источает.
На самой площадке у лифта я мимолётно сталкиваюсь с кудрявым малышом — Олоферном. Сохраняя серьёзное лицо, он стреляет в меня коротким взглядом глазёнок, похожих на драгоценные камушки, после чего стремительно улепётывает прочь по коридору. Спустя небольшое время я понимаю причину его бегства: по лестнице, задыхаясь и пыхтя, взбегают Краб и Стинк. Все трое перечисленных — отпрыски сотрудников, которых родители приводят на работу, потому что дома их девать некуда. К сожалению, Олоферн значительно младше преследователей: ему — шесть, им — под четырнадцать. Других же подростков на фирме, к сожалению, нет. Поэтому парням скучно. Они развлекаются, досаждая младшему — подстерегая его и изводя везде, где найдут. Обычно мальчик хорошо прячется — в Санатории невероятное количество неиспользуемого места. Но везёт — не всегда, во всяком случае — не сегодня. Когда я, прибавляя шагу, нагоняю всю троицу в промежуточном холле, двое старших уже зажимают маленького в угол. Тот отступает — его лицо не изменило отсутствующего выражения, но вряд ли ситуация ему в радость.