— Привет, мальчики! — радостно говорю я, поднимая руки и направляясь к ним, — Неправда ли, замечательное утро? Энергия просто переполняет!.. Самое время исполнить не-е—есколько упражнений, чтобы поприветствовать мир. Биг Кей, как там твоя мама? Она уже не болеет? Надо бы забежать, мёд занести. («Не болеет», — ухмыляется Краб — как-то механически, но не раздражённо. Моя патетика гипнотизирует его, я вижу свои жестикулирующие отражения в его глазах). А ты, Гранд Эс, у-у—у, окреп-то как, твой папа говорил, ты записался на единоборства? — Стинк польщённо кивает, невольно напрягая руки и перепроверяя, окреп ли он — при этом я замечаю нотку беспокойства на лице Олоферна, и мне становится неудобно. — А можно я послушаю, как ты поёшь? Мне очень нравится, — это к Крабу. — Давай вместе — из «Драконьего Молока». — Я знаю, что этот блокбастер хулигану парадоксально нравится, и поёт он в самом деле неплохо. В оперную школу бы его... да только как запихать, гормоны бурлят.
«Солнце светлое взошло! Навсегда исчезло зло!»
Я уверена, что в душе Краб — герой. Не даром ему нравится эта песня и он с таким воодушевлением её поёт. Не полагаясь, однако, на свежепробуждённые добрые чувства, я в конце репризы подхватываю Олоферна за руку, прикрываю его собой и увожу в офис. Вообще-то, я знаю, чем мне аукнется моя доброта, и планирую оставить спасённого в предбаннике — авось, не заметят. Но мальчик любопытен — он заглядывает внутрь. Конечно, я тотчас нарываюсь на ошикивание — мне навстречу встаёт Киддс. Он жилистый, низкий, с редкими рыжеватыми волосами — вот буквально поставишь его напротив мраморной стены, взглянешь, и кажется, что его нет. Руки он предпочитает держать скрещеными, от него всё время адски несёт куревом.
— Опять мелкого привела? — он практически заступает мне дорогу — расслабленно, без злобы, но всё же не давая пройти, — Я же тебе говорил — не стоит этого делать.
— Киддо, он же просто посидит минут пятнадцать и уйдёт, — миролюбиво улыбаюсь я, поднимая ладони и делая Олоферну жесты — поменьше отсвечивать. — Олли и места совсем не занимает, и не шумит.
— Да не в том дело, — отвечает Киддс, отстранённо сощурившись и делая такой жест, словно курит. — Пацан сам должен учиться постоять за себя, а ты... ровно наседка. Вот, посмотри на меня, я... — и дальше идут обычные рассказы о том, как он вырос в подворотне, учился постоять за себя, овладел в пять лет дракой на ножах, и так далее. Я не слушаю. Эти рассказы о потасовках отличаются друг от друга только порядком деталей и невероятно скучны. Впрочем, Киддс и не рассчитывает особо на моё внимание — он даже приотворачивается, как бы глядя в туманную даль и недвусмысленно адресуясь ко всем присутствующим. Пользуясь пребыванием «в слепой зоне», я добираюсь, переступая через провода и ноги, чуть не сталкивая обогреватели, до своего рабочего места. Размещаю сумки, включаю компьютер, вежливо улыбаюсь Киддсу через плечо, чтобы он не считал себя покинутым, но тот уже забыл обо мне. Заварил себе мате, привалился задом к тумбе и переходит к традиционному — как он победоносно подрался на неделе в подворотне, потрепав пару каких-то негодяев. Рассказ изобилует изуверскими медицинскими подробностями, относительно выбитых зубов и сломанных костей, с приправой в виде пресловутых ножей, перцовых баллончиков, кастетов и мата. Сослуживцы, привычные к таким монологам, делают вид, что работают, но уши насторожены и на губах чуть нервные ухмылки. Одна Фё, сидящая передо мной — таращится на Киддса с ужасом, нескрываемым, непередаваемым. Мне её немного жаль, хотя я и не понимаю, что могло задеть её в этом рассказе — ведь нас он не касается.
Фё — наша айтишница. Невзрачная, похожая на хоббита в бесформенном рыже-сером балахоне, с неухоженными длинными волосами, подвязанными лентой. От неё постоянно тянет жуткими дешёвым парфюмом, иногда она одевает безвкусные серёжки. На самом деле, я не до конца уверена в том, девушка Фё или парень, но, судя по тому, что Жора Лескин периодически водит её в туалет, как и остальных женщин нашей конторы, я склонна верить, что пол у неё всё же женский.