Жора — единственное существо из всего офиса, на которого я не могу смотреть и нахождение вблизи которого вызывает у меня внутреннюю дрожь. От него даже пахнет не так, как от прочих мужчин — не неприятно, но отталкивающе. К счастью, он сидит в соседнем боксе — так, что я его со своего рабочего места не вижу, совсем.
Дожидаюсь, пока загрузится СисКом и любуюсь на синий экран с геометрическими полосами. В отличие от моих соседей, я не лезу в первую очередь на сайты новостей или анекдотов — честно говоря, даже и не понимаю, что тянет туда сослуживцев. Меня увлекает работа. Я хожу по сайтам моды и выбираю оттуда дизайны по определённому техзаданию, которое каждый день ждёт меня на краю стола в папочке. Потом эти дизайны преобразуются в выкройки и спускаются в мастерскую, где по ним делают одежду. Вот и всё. Да, у нас просто пошивочная мастерская. Заказы нам, правда, приходят странные — детские распашонки с двумя вырезами на спине в районе лопаток, как если бы там росли крылья, вязаные шапки со вкладышами — если бы я была суеверной, то предположила бы, что это — для рогов. На прошлой неделе нужно было изготовить тысячу мужских рубашек, на вид — обычных, но с шестью руками, и притом — необычайно длинными. Я не задаюсь вопросом, куда уходит вся эта странная продукция после изготовления, я привыкла. За пять-то лет. Каждая задача — увлекает меня. В половине случаев я сама редактирую выкройки — у моей соседки Нюры это получается хуже, хотя, это её работа.
Периодически мне приходится греть руки, иногда — дыханием, иногда — о кружку прозрачного стекла с кипятком. Отопление в офисе уже отключили по времени года, но холода ещё не ушли. Свет зари, льющийся в окна, выглядит, правда, как настоящая лава — но согреть он никого не в состоянии. Тянет льдом из щелей, края стёкол запотевшие. Большинство — сидит в свитерах, только Фё — кутается в свой бесформенный тряпичный балахон... Однажды, чтобы устроиться рабочее место поудобнее, я даже приносила из дому плед и укрывалась им до колен. Хороший был плед, клетчатый, синий с багряными клетками, из настоящей асталонской шерсти. Но потом ему кто-то «приделал ноги». А другого — у меня нет. Пусть их. Может быть, те, кто украл, мёрзнут сильнее меня, им нужней.
Так незаметно пролетает три часа — а дальше надо идти на обед. Сотрудники один за другим покидают помещение. На выходе меня, как обычно, подстерегает Жора. Он стоит, опираясь рукой о притолоку, так, что пройти можно, только нагнувшись под ней. Мне — неприятно. Я останавливаюсь и гляжу на приставалу — долгим вразумляющим взглядом. Жора молча, приглашающе, подначивающе кивает мне — «пойдём, мол». Я с неторопливостью маятника качаю головой: «даже и не думай». Лескин вздыхает, набычившись и убирая руку.
— Зря ты, — с мировой скорбью говорит он. — Зря! Тебе мужика надо. Завела бы, родила детей... ты ж потому и возишься с чужими, что у тебя своих нет.
— Георгий, ты же знаешь, что если я уйду в декрет, работа отдела встанет, — тихо отвечаю я сквозь зубы, говоря вовсе не то, что думаю, и представляя, как замечательно выглядела бы моя пятерня с выставленными — цап-царап — ногтями на его щеке. Пытаюсь проскользнуть мимо него, но Жора не даёт. Вместо этого он огибает меня и проходит в офис сам.
— Ну, смотри, Кореллия, — ухмыляется Жора, оборачиваясь и глядя на меня как-то снизу, одним глазом. — Я ведь в следующем месяце стану начальником отдела... Тогда твой график целико-о-ом будет зависеть от меня.
Ох. Напугал. Это не я люблю мою фирму, это она должна меня любить. Смерив Жору утомлённым сожалеющим взглядом, я выхожу — успев напоследок заметить, как он едва заметным жестом двух пальцев вызывает со своего места Фё. Та стоит рядом с Жорой без всякой радости, но и без отвращения — словно собираясь выполнить некий обыденный долг, вроде уборки за домашней кошкой. Похожим образом реагируют на Жору и остальные офисные женщины — ума не приложу, чем он «берёт» во флирте, возможно, невероятной приставучестью.
Я — единственная сотрудница, с которой Жора не переспал. Мне просто это не нужно. Я была замужем пять лет назад, и мне более чем хватило. Даже вспоминать имя того негодяя не хочу. Подумать только, а ведь в начале я его любила, безумно, ластилась, как кошка. И мне казалось, что он относится ко мне так же — верный, нежный, фонтанирующий удивительными историями... Только через полтора года я поняла, что всё это — фальшивка. Успокоив меня поцелуями и жаркими заверениями в чувствах, он изменял мне с каждой юбкой, буквально за моей спиной, если же я обнаруживала недвусмысленный признак такой измены — вроде сообщения в телефоне — он хватал меня в объятья, валил, зацеловывал и обласкивал, буквально вымывая из меня сомнения в постели, потоком нежности и страсти, не отступая, пока самая тень моего недовольства не ломалась под его напором. Ведь не может быть правдой плохое, когда всё так хорошо... Уже под самый конец я узнала, от друзей, а затем — и по телефону, что он устраивает настоящие шабаши со своими дружками, с таким ассортиментом запретных удовольствий, что о них заикнуться страшно. Именно во время одной из таких попоек он вместе с дружками попал в катастрофу, вылетев на автомобиле с горного серпантина. С тех пор — мне никто не нужен. Я не верю, что хоть какой-нибудь мужчина сможет быть одновременно горячим — и надёжным; если он хорош и интересен — то предаст, а если верен — я... я не смогу... не сравнивать... убогое утешение, которое я получу, с тем безумием, до которого меня доводила та харизматичная сволочь.