Но у метро Эдьки не было. Я прождал его полтора часа. Он обманул меня в мелочи, но я догадывался, что он может надуть и в крупном.
На всякий случай мы держали связь через мою тетку — он оставлял у нее записки, в которых назначал место встречи. Когда мы встретились, я высказал ему все: и про его предательство, и про ненасытный эгоизм.
— Правильно говоришь, чувак, — хлопнул он меня по плечу. — Неудачный ход. В следующий раз буду умнее, — и улыбнулся своей обезоруживающей улыбкой. — Но ты не полыхай, сохраняй нервы, — и вдруг оживился: — Ты вот что, чувак, слушай внимательно, есть дело. Дело, чувак, стоящее. Тут договорился с напарником ставить молниеотвод на одной шарашке, а он приболел. Труба невысокая, дня за два управимся. Ты как?
Эдька подмигнул и долго любовался моей реакцией на свое сообщение, потом решительным образом взял меня под руку и повел к удаче.
Три дня мы ставили молниеотвод на кирпичную трубу. Надевали страховочные пояса. Лазили по скобам на самую верхотуру. Там покачивало, и ветер посвистывал, а внутри труба сильно гудела. Шлямбуром выбивали в кирпиче дырки, вставляли пробки, протягивали стальной прут, закрепляли костылями. Получили прилично — целых сто рублей и долго наслаждались этой цифрой. Эдька купил новые брюки, я — свитер.
Вот так появился у меня друг Эдька, жизнерадостный аферист, имеющий циничную шкалу ценностей. Я рассказал ему о себе все как есть, и он все понял, потому что тоже был бродягой. Когда деньги кончались, мы ходили по улицам, высматривали трубы без молниеотводов и предлагали свои услуги. Обычно отказывали, но два раза повезло: мы поставили большой молниеотвод на фабрике в Лосинке и маленький на даче одному тузу.
Как-то пришли устраиваться грузчиками на кондитерскую фабрику «Большевичка». Эдьку оформили: у него была годовая прописка, у меня — двухмесячная. Через неделю у тетки лежит для меня записка: «Приходи на фабрику такого-то в шесть. Вечер по случаю праздника. Само собой, не ешь — жратвы полно». Насчет еды он хорошо сострил, я как раз несколько дней ходил голодный; пришел на фабрику — даже шатает. А Эдька уже веселый, стайка девиц вокруг него вьется. Провел меня через проходную в «Красный уголок».
— Чего срубаешь? — бросил в самое ухо. — Торт умнешь?
Я кивнул.
Эдька приволок огромный торт.
— Шел в переделку, я его и хапнул. Давай копай!
Я осилил половину, больше не лезет — крема многовато.
— Принеси воды, — говорю Эдьке.
Он принес банку холодной воды, я еще с водой проглотил немного. Эдька сидит напротив, напевает, довольный, смеется. «Вот, мол, как здесь живем. И о тебе не забыл, брат, так-то». Девицы заглядывают в комнату, посмеиваются, корчат рожицы. Наверное, у меня был видок тот еще!
— Не могу больше, — говорю Эдьке. — Хочется, а не могу.
— Так сейчас еще чего-нибудь раздобуду. Скажу: «народный контроль явился». И принес пакет битого печенья.
Я смолотил полпакета и был уверен — съем все, но не смог. Ворвались девицы, потащили танцевать.
— Не умею, — говорю, — танцевать-то.
А они тянут, и все.
— Научим! — смеются.
— Точно, научат и утанцуют, — подтолкнул меня Эдька. — При слове «танцы» у женщин теплеют глаза, а при слове «любовь» у них кружится голова. О, мое трепещущее сердце! Но хочу тебе вот что сказать. Ты, как я заметил, слишком серьезно относишься к девчонкам и выглядишь тяжеловесным. Ты легче смотри на вещи…
— Вообще-то нам с тобой надо жениться на богатых бабешках, — как-то сказал Эдька. — Но вряд ли мы выдержим пресную семейную жизнь.
Эдьку уволили с «Большевички» за то, что увлекался ликерами, которые добавляли в пирожные. Уволившись, Эдька не потерял своего обаяния и сказал мне:
— Знаешь, чувак, у нас кризисная ситуация, но есть одно дело. Деньги ведь повсюду валяются под ногами, надо только нагнуться и поднять. За городом, в одном месте плохо лежат продукты… Лично ты только постоишь на стреме, а завтра отнесем товар на базар, перепродадим бабусе за полцены, скажем, из деревни от родственников. Это ж полезная ложь. И деньжат у нас будет — ого сколько! Как, хорош план, чувак, а?
Вот так он, Эдька, и убил все во мне. Я жил — хуже нельзя, но на такие вещи был неспособен.
— Нет, не поеду, — твердо сказал я Эдьке.
Он не был болваном, но запоздало уловил, что мне не только не нравятся такие вещи, но и что это конец нашей дружбе.
— Шутка-малютка! — засмеялся он и взял меня под руку, заглаживая свой промах, но все было кончено; я понял, он разлагающийся тип.