Это были лучшие дни моей тогдашней жизни. Конечно, в те часы, что мы с Женькой работали, мы вкалывали до седьмого пота, после работы руки и ноги отваливались.
— Мы что! — говорил мой напарник. — Вот наши отцы и матери, и особенно деды, работали так работали. Сейчас они были б героями труда.
Пару раз после работы с Женькой выпивали в «Прибое» — «поплавке» на отводном канале Москва-реки (в народе его называли «Санта-Мария»). В «Прибое» на десять рублей можно было взять бутылку коньяка «сорок оборотов» и два цыпленка-табака. Там выступал цыганский ансамбль и веселье било через край… Забалдев, мы с Женькой болтали о девчонках.
Женька до армии был женат, но его брак закончился банально, как в душещипательном фильме: пока он служил, его благоверная нашла себе другого.
— …Я любил ее, — рассказывал Женька. — Еще когда женихался, на свиданья таскал букеты, дарил духи. Полгода только и целовались… Как-то ночью заплатил за рейсовый автобус. Шофер сошел с маршрута и довез ее до дома… Я к ней хорошо относился, и она, дуреха, подумала, что и все мужики такие. Не зря говорят: «Много хорошего — тоже плохо». Не ценишь хорошее-то. Она связалась с эгоистом, а это куда серьезнее, чем любые другие недостатки. Сгоряча я решил ей отомстить и переспал с ее подругой, но она только пожала плечами. Начисто разлюбила меня… Я сказал: «Ну что ж, прощай дорогуша, желаю счастья!». И ушел от нее красиво — подарил ей свою комнату, зато оставил уважение к себе. Теперь живу у матери… А с женой теперь друзья. И больше жениться не собираюсь. Лучшая жена — бывшая жена.
Во время нашей второй выпивки в «Прибое» я заметил за соседним столом не слишком яркую одинокую блондинку, моего возраста; перед ней стояла тарелка с цыпленком и рюмка коньяка; блондинка выглядела предельно спокойной, словно проводить вечер в одиночестве для нее — дело привычное. После того, как мы с Женькой выпили по две рюмки коньяка, блондинка уже показалась мне довольно-таки яркой, очень спокойной и очень одинокой; когда мы прикончили всю бутылку, я был уверен — она жгуче-яркая красавица, а ее одиночество — жестокая несправедливость судьбы. Во мне возник ветер желаний. Как только начались танцы, я подошел к соседнему столу.
— Можно вас пригласить на танец?
Танцевать я не умел, но спьяна подумал: «Что-нибудь само собой получится». К тому же, в проходе уже толпилось столько пар, что ни о каком танце не могло быть и речи — втиснуться бы в массу да немного подергаться.
— Меня? На танец? — переспросила блондинка. — Но вы не будете со мной танцевать.
Несколько секунд я осмысливал ее заявление, и вдруг подумал: «Хромоногая!». Но тут же решил: «Плевать! Уж очень красива!» — и выпалил:
— Буду!
Она встала и я вскинул глаза к потолку — в ней было два метра! Несколько опешив от партнерши такого калибра, я все-таки почувствовал — ветер желаний задул с убойной силой. В танце мой подбородок упирался в ее грудь, а руки обнимали не талию, а бедра, но это обстоятельство ничуть не смущало мою партнершу — она с прежним спокойствием переступала с ноги на ногу (нас со всех сторон стискивали парочки; как я и предвидел, для танца совершенно не было места — к моей радости). Во время телодвижений, ощущая под платьем гибкое теплое тело, я выяснил, что блондинку зовут Яна, она из Новосибирска, состоит в юношеской сборной страны по баскетболу.
После танца я распрощался с Женькой (он благословил меня на подвиг) и подсел к Яне, и выудил из нее дополнительные сведения — приехала на игры, остановилась в гостинице ЦСКА, Москву не любит — в ней «полно суетников». Все это я узнал за бутылкой вина, которую заказал со спокойного одобрения великанши. К концу вечера я набрался мужества и выдавил:
— Поедем к моему приятелю? (решил напроситься к Тольке Губареву).
— Хорошо. Это далеко?
Через полчаса с двумя бутылками «Имбирной» мы подъехали к Тольке и дали пять с половиной звонков. К счастью, поэт был дома и один.
Откупорив бутылки, мы с Толькой начали произносить тосты за баскетбол и поэзию. После каждого тоста Толька мучил нас стихами — выпендривался перед гостьей и так и сяк, нарочно выбирал разнузданные строки, но моя подружка (именно моя!), молодчина, равнодушно отнеслась к его виршам.
Почти до утра мы обхаживали Яну с двух сторон и, повторюсь, Толька извивался, точно клоун, и так и норовил оттеснить меня, но ему это не удалось — слишком силен был мой ветер желаний. В конце концов он смирился с поражением и благородно улегся на раскладушке, предоставив нам с Яной тахту. И здесь произошло самое интересное: в момент, когда мой ветер перешел в ураган, Яна оставалась абсолютно спокойной, еще спокойней, чем прежде, будто все происходящее ее не касается и в постели она совершенно случайно, да и не она вовсе, а ее тень. В пик моего торжества она вдруг проговорила: