Недавно соседка посоветовала записать прошлую жизнь и записи сжечь. Я уже хотел сделать костер из этих листов, а потом подумал: «Прошлое не зачеркнуть, не переделать».
И все же, несмотря ни на что, я и толком не знаю, что лучше — мое теперешнее благополучие или те мытарства. И не знаю, в чем заключается счастье — то ли это путь к успеху, то ли сам успех.
2. Ранним утром, когда ты спишь…
Все началось с того, что в нас вселилась далеко не безобидная страсть к странствиям, с ума сводящая тяга к пространству, ко всему неизвестному, некий дух бродяжничества. Это обстоятельство, смахивающее на пьяный психоз, будоражило нас до тех пор, пока мы не выехали из города.
Наше путешествие было в полном смысле слова безумным, рискованным, без всякой заманчивой цели. Человечество трудно чем либо удивит, но мы все же попробовали: пешком, на попутных грузовиках и товарняках, в пассажирских поездах и автобусах, на прокопченном толкаче буксире и роскошном теплоходе мы объехали около четырех тысяч километров… без рубля в кармане. Мы ели что придется и ночевали где ночь застанет, и были свободны настолько, что не знали, что с нами случится через час, через пятнадцать минут; сами себе выдумывали занятия, сами распоряжались своим временем, а чтобы смягчить судьбу, расцветили путешествие дымкой романтизма — представили скитания некой погоней за счастьем — то и дело думали о наших девушках: Сашка о Наталье, которая ждала его в Москве и которой он из каждого города посылал открытки, а я — о девушке, которую еще не встретил, но достаточно зримо представлял ее образ, без всякой сентиментальной фальши.
С Сашкой Шульгиным я подружился в библиотеке «Ленинке», где по вечерам собирались студенты и молодые рабочие; там, в курилке — элитарном клубе, он был всеобщим любимцем; я ни разу ни от кого не слышал о нем плохих слов (только от его возлюбленной), самое худшее, что слышал — «странный», но и это произносили уважительно. Добросердечный, одержимый, с прекрасной улыбкой и прямо-таки солнечным смехом, он обладал магнетическим обаянием, притягивал к себе всех, независимо от возраста. Сашка занимался многими видами спорта и запойно читал книги по всем областям знаний (мог ответить на любой вопрос), то есть был десятиборцем и энциклопедистом, Гераклом и Сократом одновременно, но главное — чистым во взглядах, почти святым — общение с ним было сродни посещению храма, честное слово; его можно назвать великолепнейшим из блистательнейших.
Он учился в инженерно-физическом институте и подрабатывал в газетах — делал отличные карикатуры, и делал так, как из моих знакомых художников не мог сделать никто.
Он жил с престарелыми родителями, и ему приходилось бегать по магазинам, помогать матери по хозяйству, водить отца по поликлиникам и еще выполнять разные дурацкие поручения самовлюбленной заносчивой Натальи Кастальской, студентки филфака, которая, искусно притворяясь, не столько скрашивала, сколько обедняла его жизнь. Он чуть ли не законно числился резервным женихом в ее семье и, что особенно обидно, — потакал «невинным забавам» своей ненаглядной и смотрел на нее раболепно, вбирая каждое ее слово и движение.
— И смех и грех, — с искренним недоумением говорили за Сашкиной спиной, не в силах понять его самой большой ошибки в жизни.
Наталья имела броскую внешность и, придавая немалое значение одежде, моде, постоянно устраивала некую игру в образы, «искала свой стиль». Она одевалась «по настроению» и в зависимости от наряда меняла походку, интонацию голоса и даже выдумывала себе какое-то немыслимое имя.
— Она такая красивая, что на нее просто ходят смотреть, — говорил Сашка. — Как на классический стандарт красоты.