Я кивнул и заметил, что не кто иной, как он, Сашка, с самого начала задал бешеный темп нашему путешествию, и вообще сразу решил главенствовать, хапнул себе высшую непререкаемую власть — с какой стати?
— Ладно, притормозим, — примирительно улыбнулся Сашка. — Только перед дорогой не мешает подзаправиться, набрать дополнительной мощности, двигательной тяги. Я, понимаешь ли, супчик люблю.
Скинув куртки и запихнув их в рюкзак, мы направились по петляющей улице на поиски столовой. Какая-то цветущая, розовощекая женщина в сарафане на ломаном языке начала объяснять, где находится ресторан, но мы сразу перебили ее, объяснив, что нас вполне устроило бы и более скромное заведение. Таких заведений в Сороках оказалось три: стоячка при автостанции, пирожковая на рынке и столовая где-то на окраине. К окраине мы и направились.
В столовой первым делом зашли в туалет и отмылись от пыли и железнодорожной копоти; после этой гигиенической процедуры, дотошно изучили меню и, наконец, широко погуляли на все три рубля (взяли острые, взрывоопасные блюда), причем в середине трапезы ни с того ни с сего захотелось выпить. Точно могу сказать: в то время ни Сашка, ни я еще алкоголем сильно не увлекались, но неожиданно мой друг вздохнул:
— Эх, сейчас бы сухого вина! Предпочтительно холодненького. Это была бы сверхкрасота в области молдавской красоты.
А я внезапно настроился на стакан портвейна. К счастью, трех рублей хватило для наших желаний; к огорчению, после первого стакана наши желания усложнились — захотелось выпить по второму. Тем не менее, довольные, если не всем, то многим на свете, мы вышли на раскаленное шоссе. На указателе стояло: «До Кишинева 170 км».
— Чепуха. За четыре дня легкой трусцой дойдем, — радостно объявил Сашка и стал насвистывать что-то веселенькое. — А ты заметил, — вдруг он прервался, — здесь более культурное жилье. Почти не видно свалок и пьяные не валяются на улицах. Чувствуется близость Запада.
Я ничего этого не заметил — разговаривал со Своей Девушкой (а этому всегда уделял серьезное внимание). Мы с ней расставляли мебель в нашей обители; с легкой непринужденностью она порхала по комнате в свободном летящем платье. Кстати, во всех этих сценах я был не какой-то никому не известный малевальщик, а довольно известный мастер. И вполне обеспеченный, и щедрый (не прожигатель жизни, пускающий деньги на ветер, а именно щедрый). И разумеется, я был супермен, конкретный в словах, твердый в решениях и так далее…
Температура непрерывно росла, воздух продолжал накаляться, время от времени перед глазами плыли красные круги, так что мы топали медленно, каждые полчаса сбавляя обороты. Вдоль дороги то и дело попадались яблони и сливы. Около первых деревьев мы задерживались и с комическим усердием ели перезревшие сочные плоды, и собирали их в рюкзак, но когда набили его под завязку, а во рту появилась оскомина, стали останавливаться реже, только если попадалось какое-нибудь необыкновенное дерево (в смысле — богатое крупными плодами), тогда собирали некоторое количество яблок. Местные жители, проходившие мимо, смотрели на нас, как на изголодавшихся дикарей, но улыбались и кивали, как бы поощряя наши старания.
Изредка нас обгоняли легковушки — в них частники спешили к морю; сидели в салонах гордые, прямо упиваясь собственным всемогуществом. Этих пижонов мы не удостаивали вниманием. А грузовиков не было; один прокатил, но его кузов был забит до отказа грузом, а в кабине сидели попутчики. Вернее, попутчицы. Всезнающий Сашка объяснил, что транзитные шоферы — народ ушлый, знают, кого сажать к себе. Что толку от таких, как мы, а с симпатичной попутчицей и в дороге радостней, и можно напроситься на чаек, и прочее. Сашка все настойчивей натаскивал меня, все больше осваивался в роли просветителя (считал меня полным профаном, хотя отлично знал, что я отслужил в армии и уже не один год пробивался в Москве, то есть всего хлебнул немало).
Жара не ослабевала; красные круги перед глазами превратились в красные шары; часа через два в небо вкрались дождевые облака, но, видимо, капли высыхали на лету — во всяком случае до нас не долетали. Отмахав километров двадцать, мы взмокли и присели на обочину в тени под деревьями.
Отдышавшись, я приготовился размышлять о смысле жизни, но внезапно вновь явилась Моя Девушка — кротко напомнила о себе в образе белошвейки. Легко и непринужденно она подшивала и гладила мои рубашки. Потом каким-то странным образом я увидел ее склоненной над спящим ребенком — она трогательно пела колыбельную нашему сыну… Что мне особенно нравилось в Моей Возлюбленной, так это ее умение всегда быть чуть-чуть новой. Известное дело, женщина не должна до конца открываться, чтобы мужчина не чувствовал, что завладел ею полностью: ее телом, душой, мыслями. Но Моя Девушка раскрылась передо мной целиком, без остатка, и тем не менее я постоянно открывал в ней что-то новое — такой разносторонне-одаренной она была (еще бы! какой же ей быть?! ведь образ-то собирательный!).