Фильм назывался «Два Федора» — позднее он с успехом шел по стране. Перед тем, как идти на просмотр в Дом кино, я обзвонил всех знакомых, с надеждой в некоторой степени прославиться, прогреметь по столице, но внезапно обнаружил — наш с Сашкой эпизод вырезали, и разумеется, знакомые обозвали меня «трепачом». К счастью, вскоре в Москву приехали актеры, с которыми мы познакомились на съемках — они-то знали истину и рассказали, как все было.
По вечерам мы бродили по шумным многолюдным одесским улицам, а перед сном пили с Анатолием дешевое вино, радовались теплой южной ночи и вели бесконечные разговоры — короче, жили по-пиратски, беспечно, разгульно. Иногда в хибару заглядывал старик дядя Коля — смотритель причала, пузатый фронтовик с деревянной ногой, невероятный курильщик (у него было две трубки: одна — кальян с сосудом, как саксофон, вторая — с чубуком-чертом). Дядя Коля не стеснялся своего корсарского облика — наоборот, гордился им, и при случае раздевался и демонстрировал объемный живот, культю и тьму татуировок. Как колоритного типажа дядю Колю снимали во многих фильмах, об этом «прославленный артист» сообщал нам каждый раз, когда наведывался в хибару, и рассказывал также о «незабываемых» встречах с известными актерами. Широкая натура, он сразу внес новшество в наш клан:
— Тесновато, и душно сидеть здесь, в хибаре. Пошли-ка на воздух.
Мы располагались в саду, под деревьями и дядя Коля весомо сообщал:
— Вон под тем каштаном пил с Андреевым… а под этой вишней с Пуговкиным…
Опьянев, я представил нас с Сашкой известными, и почти услышал голос дяди Коли: «А под этой яблоней пил с художниками…».
У дяди Коли была врожденная манера держаться с достоинством; как сказал Анатолий:
— Он самый стильный мужчина в мире — ему можно надеть кастрюлю на голову, все равно будет элегантен. И он презирает старость. Потому и выглядит молодцевато.
Но временами (видимо, под грузом житейских впечатлений) дядя Коля выглядел чересчур важным и церемонным; нашу затею — добраться до Кавказа — обозвал «легкомысленной», но в конце концов одобрил и посоветовал заглянуть в Геленджик.
— …Там самые красивые женщины, самые верные жены. Я там женился… Там катастрофическая нехватка мужского населения. Когда приходит пароход, матросов встречает толпа изголодавшихся женщин. Выбирай любую… А дальше по побережью ужасная грязь и самые страшные женщины.
Анатолий глубокомысленно отмалчивался, но однажды буркнул:
— Это все в теории, а на практике приблизительно… когда выпьешь, все кажутся красивыми, — и дальше объяснил, как к этому относиться.
Сашка только ухмылялся, а меня, после зажигательных слов дяди Коли, неудержимо потянуло в Геленджик; позднее тот поселок даже приснился во сне — из-за меня прямо дрались красотки, одна лучше другой.
Дядя Коля пил больше, чем позволяли возможности его организма — после выпивки глотал таблетки. Как-то он разоткровенничался:
— В сорок лет меня прихватило и я решил бросить пить. Сижу с дружками, они разливают, а я закрываю стакан. «И не уговаривайте», — говорю. Ну дружки и махнули на меня рукой, веселятся, обо мне забыли, будто меня и нет. И тогда я подумал — вот сейчас потеряю друзей навсегда. «Наливайте, — говорю. Черт с ними с болезнями, без друзей жизнь не жизнь»…
Пять насыщенных дней мы прожили в Одессе. В конце недели на заработанные деньги устроили прощальное застолье для Анатолия и дяди Коли, правда дядя Коля высказал недовольство тем, что мы купили слишком слабое, «женское» вино.
— Зато шесть бутылок! — ликующим голосом возвестил Сашка.
Его драгоценные слова произвели впечатление: дядя Коля опрокинул подряд два стакана напитка, раздобрел, стал громко нахваливать «столичных художников» — какие мы там молодые, талантливые и прочее.
— Не кричи, дядь Коль, — поморщился Анатолий. — Я понимаю, приятные вещи обычно и говорят громко, а гадости тихо, но… не такие уж они талантливые, как ты думаешь. До тебя им далеко. И до меня тоже. В массовке выглядели истуканами, еле двигались, приблизительно, как на похоронах…
Поздно вечером мы расстались на волне всеобщей любви; Анатолий проводил нас в порт, где в огнях возвышалась громада теплохода «Ленсовет» и, заметив наши сияющие физиономии, скривился и буркнул:
— Не думайте, не все здесь, на юге, так хорошо, как кажется. Природные красоты обманчивы, а в городе мракобесие. Впрочем, и в Москве приблизительно то же самое. Идиотизм повсюду одерживает верх.