За такими разговорами о всякой всячине мы и топали, и парень то и дело бросал в нашу сторону недоверчивые взгляды.
Стало жарко, сверху прямо-таки давил горячий свет, перед глазами все плыло, как в аквариуме. Вскоре дорога пошла вниз и за деревьями открылись живописные бухты и поселок.
— Такую исключительную красотищу надо увековечить, — сказал Сашка, обращаясь ко мне.
— Валяйте! — кивнул парень. — А у меня тактика — на одном месте не задерживаться. Притупляется восприятие. Я ходок, мне надо сбрасывать жирок. Так что пока! — парень облегченно вздохнул и заспешил на верхнюю крымскую дорогу.
А мы с Сашкой направились в поселок и вскоре оказались среди побеленных домов, кипарисов и узких каменистых троп, петлявших к морю. В стороне от пляжа разделись, сделали небольшой заплыв вдоль бухты и уселись рисовать «обнаженные модели» (в Крыму они на каждом клочке суши, как тюлени на лежбище, и типажи — один выразительней другого).
Сделав десяток набросков, Сашка выдал мне очередную порцию ценной информации:
— Отдыхающие вполне вписываются в природу. Человек и должен вплетаться в окружающий мир. Искусство ведь не просто познание мира, а познание единства человека и всего, что вокруг него. Железный аргумент — жаль, не я придумал, а какой-то философ.
Позднее я частенько вспоминал эти Сашкины сентенции — по сути именно в те дни Сашка развил мое зрительное восприятие, и в дальнейшем на всех стадиях развития как художник я пользовался его заповедями.
К вечеру неожиданно набежали тучи, сразу потемнело, темноту дополнил сильный ветер — от хорошей погоды остались одни воспоминания (природа решила развлечь нас сюрпризом — вот южное коварство!); хлынул ливень — на нас обрушились кубометры воды; пришлось срочно искать спасительное прибежище. Пробежав насквозь весь поселок, мы увидели сломанный покинутый автофургон и не раздумывая забрались в него.
— Это бывшая лавка-ларек на колесах, — объяснил Сашка, кивая на сохранившиеся полки вдоль бортов. — Я знаю такие. Однажды ехал в поезде к деду в Ростов. Через сальские степи. В конце состава был вагон-лавка, и на каждом полустанке стояли по часу. К лавке тянулись люди изо всех близлежащих поселков… А в нашем вагоне — забавная история! Ехала одна девица с каменным лицом. Ну я, естественно, всех развлекал, как мог, скрашивал нудную поездку: рисовал шаржи, юморил. Все смеялись, а девица даже не улыбнулась. Меня заело как юмориста, понимаешь? Я рассказал пару ударных, проверенных анекдотов, все так и посыпались с лавок, а она хоть бы хны. «Не смешно, — говорит. — И даже глупо». Такой убийственный аргумент. Ну я вышел покурить в тамбур, расстроился немного, не скрою. «Все, — думаю, — конец мне как юмористу. Уж если не могу рассмешить какую-то карамельку». Потом вернулся на свое место. А за окном уже показались пригороды Ростова, дачи, сады, огороды. Я увидел клубнику и говорю, просто так, между прочим: «Знаете, как Мичурин умер? Поскользнулся на грядке с клубникой, упал и умер!». Все промолчали, даже загрустили, а девица вдруг как захохочет. До истерики. Я думал, с ней будет обморок. «Ну, слава богу, — мелькнуло в голове. — Значит, не во мне дело».
Ливень кончился, тучи покинули небосвод и, поскольку еще было достаточно светло, а спать не хотелось, мы решили сделать марш-бросок в Гурзуф.
— Не будем расхолаживаться, — хмыкнул Сашка, вскидывая рюкзак.
На вечернем шоссе было многолюдно. То и дело навстречу попадались группы отдыхающих — возвращались в поселки из кинотеатров и клубов; взад-вперед, высвечивая фонарями асфальт, носились на велосипедах мальчишки.
В Гурзуф вошли ночью и сразу застыли, пораженные красотой местности: уютная бухта, серебрящаяся под луной вода, узкие извилистые, каменистые улочки, выложенные брусчаткой и плитами, свежепобеленные дома с нависающими террасами и обилие изысканной зелени — настоящее чудо света. В некоторых домах еще горел свет, где-то играла музыка, за деревьями виднелись силуэты парочек, слышались вздохи, хихиканье — стояла атмосфера флирта; сильно пахло фруктами и хвоей, и над всем поселком стояла неистовая трескотня цикад — казалось, в воздухе носятся тысячи невидимых музыкантов, а если к этому приплюсовать теплую прозрачную ночь, Гурзуфу можно было дать второе название — темный рай. Усталые, мы забрались в какой-то кустарник, устроили что-то вроде тростниковой подстилки и улеглись.