Появился киномеханик, мужчина неопределенного возраста с лицом вырожденца; как и топтун, он был в сером костюме, в отутюженной рубашке и при галстуке — в нестерпимую жару!
— Все выполнено по высшему разряду, — отчеканил он и объявил названия фильмов.
— Вначале детектив! — оживились девицы. — Мы знаем, это клевый фильм.
Приятель взглянул на меня и по моей гримасе заключил:
— Нет, вначале Феллини. А потом вам прокрутят детектив, а мы пойдем на этюды.
Я благодарно поддал ему кулаком в бок.
Мы прошли в небольшой кинозал, и в обществе трех зрителей я впервые увидел фильм Феллини «Дорога». У меня захватило дух от ленты, я был потрясен, но когда зажегся свет, увидел — мои соседки откровенно зевают, а приятель… спит. Они стали мне противны, и, как только свет снова погас и на экране появились титры второго фильма, я незаметно прокрался из зала.
Покинув участок, я облегченно вздохнул полной грудью и вслух сказал:
— Они себе уже построили светлое будущее, но мне его не надо.
На шоссе, сколько ни голосовал, не остановилась ни одна машина. Так и добрался до города пешком.
Старик и натурщица
Несмотря на решительную походку, жесткий взгляд и мужественные усы, а главное — широкие и пестрые «атаманские» одежды, Старик — так звали его студенты, был мягким человеком; это обнаруживалось, как только он начинал говорить — его голос звучал тихо, под усами появлялась улыбка, а взгляд становился теплым, контактным. В его холостяцкой квартире на стенах висели картины и подрамники, а вдоль стен лежали холсты, кисти, краски; стол заменял рояль без клавиш и ножек — он стоял на табуретках, шкафами служили картонные коробки, поставленные друг на друга — «не квартира, а лежбище», — говорили его приятели и дальше развивали мысль о бытовой неустроенности, как о раздражающем факторе. Старик-то считал, что у него «вполне организованный беспорядок прекрасных предметов», а на колкости приятелей отвечал:
— Моя квартира — мастерская. Я занимаюсь возвышенным, священным, все земное отодвигаю на второй план.
Ему было немного за шестьдесят, он преподавал живопись в художественном училище и считался одним из лучших мастеров «с филигранной техникой». К тому же — самым колоритным в смысле внешности. Как «действующий» художник он имел два творческих дня (не считая выходных), которые использовал для своих «занятий возвышенным». По вечерам при искусственном освещении Старик делал «заготовки» — графические наброски будущих картин, а перед сном совершал «философские прогулки», во время которых осмысливал «положение дел в искусстве». Он вел размеренный образ жизни и ничего не собирался в нем менять, тем более, что затухающие силы требовали большей отдачи в работе. Одно время он даже хотел бросить преподавание, чтобы полностью посвятить себя творчеству, но студенты взбунтовались и уговорили «не покидать» их. А тут еще в училище произошло одно, на первый взгляд, незначительное событие, которое в жизни Старика оказалось довольно значительным.
В училище появилась необычная натурщица — по словам Старика, она «обладала изяществом непредугаданных движений». Натурщицей была тридцатипятилетняя женщина, которая, кроме «изящества движений», имела, по мнению студентов, «вызывающие формы». Она со вкусом одевалась и в одежде выглядела неотразимо (правда, студенты считали, что без одежды она выглядит еще неотразимей). Несмотря на свои «формы», женщина держалась естественно и просто, а позируя обнаженной, первые дни сильно смущалась — было ясно, она не профессиональная натурщица. Вскоре стало известно, что она из провинции, живет в общежитии, работает чертежницей, а в училище подрабатывает. Ее звали Инга.
После месяца занятий, когда обсуждали работы студентов, Старик заметил, что Инга тоже с интересом рассматривает живопись и несколько раз робко, но точно высказала свое мнение.
— Вы хорошо разбираетесь в живописи, — похвалил он натурщицу. — У вас взгляд художника. Где-нибудь учились?
Инга улыбнулась:
— Недолго занималась на одних курсах, а потом было не до этого. Но я очень люблю живопись.
В другой раз они одновременно вышли из училища, и Старик похвалил костюм Инги:
— У вас хороший вкус в одежде. Все просто и в определенной гамме. Ничего лишнего, во всем чувство меры. Это редкое качество. Чувство меры — результат хорошего вкуса и внутренней культуры. А вкус, как говорил Платон, «вершина интеллекта»… По большому счету, скажу вам, вкус — это вообще взгляд на жизнь. По одежде и по вещам, которые человека окружают, можно более-менее точно говорить о его привязанностях, образе жизни, друзьях и прочем.