Обратного адреса на конверте не было.
Богатый, везучий, известный
Приятели считают меня сумасшедшим. Иногда я и сам так думаю, ведь вся моя жизнь — сплошные переживания. Я работаю экономистом, но в моей голове не цифры и графики, а сплошные девицы, одна сменяет другую, а чаще соседствуют сразу несколько — целый букет симпатичных таких девчонок. Перед моими глазами постоянно мелькают плечики, коленки, ленточки и бантики, улыбки и ужимки; а в ушах так и слышатся вздохи, верещанье, хихиканье; а душа переполнена девичьими тайнами, капризами, интрижками. И это с детства. Представляете, каково моему сердцу? Сколько ему пришлось выдержать тяжелейших мук?!
Уже в шесть лет я узнал, что такое страшные переживания — влюбился в девчонку из соседнего дома, пигалицу с кукольным личиком по имени Вероника. Эта Вика была самой светловолосой и самой светлоглазой среди детворы; при всем при том, что ее родители были жгуче черноволосыми, темноглазыми. Как теперь припоминаю, это обстоятельство доставляло отцу Вики немалое беспокойство — откуда этот генетический всплеск? Уж не согрешила ли жена? Но мать Вики невозмутимо объясняла, что дочь — копия ее деда.
Я с детства человек мгновений, и влюбился в Вику внезапно, после одного крайне интересного разговора. До этого у нас были обычные приятельские отношения: мы играли в «чижа» и «ножички», и я без устали рассказывал своей партнерше, как выстругал чижа и лопатку, показывал шило и штопор в своем перочинном ножике, хвастался коллекцией спичечных этикеток. Вика в ответ вздыхала:
— Ты такой богатый! — и пожирала глазами мои сокровища.
Но однажды перебила меня:
— А ты знаешь, откуда я появилась?
— Знаю, — хмыкнул я, глубоко убежденный, что детей покупают в специальном магазине.
— Нет, не знаешь, — Вика вытаращила глаза и начала рассказывать. — У одного художника кончились все краски, осталась одна желтая, и он нарисовал девочку. И подарил моим родителям. Девочка подумала, что родителям скучно без нее и сошла с картинки, и стала живой. Это я… Вот поэтому я и не похожа ни на маму, ни на папу.
Нельзя сказать, что этот красочный рассказ поразил мое воображение, но помню точно — слегка озадачил. С того момента Вика в моих глазах стала немного таинственной, во всяком случае я отметил — ее кукольное личико, как нельзя лучше, выдавало «рисовальное» происхождение. Дальше я просто-напросто себя накручивал: в каждом Викином слове, в каждом ее поступке выискивал второе значение, скрытый смысл, цветы в ее душе; и накрутил себя до того, что стал на нее смотреть как на сказочное внеземное создание. Все это произошло в течение двух-трех часов, пока мы играли в «ножички» — понятное дело, я уже играл машинально, по инерции, и проиграл в пух и прах, но не огорчился, даже наоборот — почувствовал прилив сил и с размаху назначил Вике свидание на следующее утро в углу двора у пожарной лестницы.
В тот вечер я долго не мог уснуть — составлял программу действий на утро; как первоочередную задачу наметил объяснение в чувствах; затем, в малом плане, — клятву верности, а в большом, проявив фантазию, — женитьбу.
Вика на свидание опоздала (проспала) и выглядела еще не совсем проснувшейся — зевала, терла глаза — но я не стал ждать, пока она придет в себя и сразу объявил, что люблю ее и буду любить до самой смерти; объявил это страшно стесняясь — среди мальчишек такие признания считались постыдными.
Вика выслушала меня довольно спокойно; некоторое время в раздумье почесывалась, кусала губы, потом сказала:
— Хорошо. Я тоже буду тебя любить, но теперь ты должен играть только со мной, и больше ни с кем. Ни с мальчишками, ни с девчонками.
Я безотчетно кивнул, и полдня соблюдал договор, даже отказался запускать с ребятами змея, хотя это стоило немалой борьбы с самим собой; уединился с Викой в углу двора и до изнеможения подкидывал с ней чижа и ножик, под оскорбительные выкрики мальчишек и насмешливое шушуканье девчонок.
В полдень наша «семейная жизнь» дала трещину: мы так устали друг от друга, что поссорились. Моя «благоверная» обвинила меня в том, что я знаю только две игры и не могу придумать «ничего другого».
— …С тобой скучно, — поджав губы, сказала Вика. — И ты не знаешь ничего интересного, и твой чижик плохо летает…
Предположительно, это означало, что и все остальное у меня никуда не годится, что не только чижику, но и моей душе не хватает полета. «Семейные» страсти накалились до предела, когда Вика произнесла: