На столе были бутерброды с сыром, колбасой и настоящим бабушкиным маслом, не спредом. Роскошь! Большинство моих ровесников о таком только мечтают. И кофе, и дорогой листовой чай. Ужасно, когда роскошью считаются обычные вещи. Мы ведь не туземцы отсталые!
Хорошо хоть друзья закрыли базовые потребности благодаря торговле на рынке.
Когда вошел Боря, мама сказала:
— Вася приедет в двенадцать. В шесть будет первый совместный ужин и знакомство.
— У нас тренировка, — сказали мы с Борей хором.
— До восьми, — добавил я.
Мама улыбнулась и выдала вместо ворчания:
— Какие вы у меня молодцы!
Мы с Борисом переглянулись и промолчали, жуя бутерброды.
— Бабушке ты сказала? — поинтересовался я чуть позже.
Мама закивала.
— Конечно! Она вечером будет.
— Что говорит? — уточнил я.
— Рада за меня.
По дороге в школу я думал, что счастливый человек — всегда добрый. Ему кажется, что солнце светит ярче, жизнь балует, и хочется, чтобы все вокруг улыбались. Если взять маму, какой она была весной, и нынешнюю, то перемены очевидны. Она перестала распускать руки и орать на нас, начала с нами разговаривать, слушать, не осуждая, научилась доверять нам свои проблемы. Да, она по-прежнему многого не понимает и боится брать на себя ответственность, но это уже качества личности.
Возле шелковицы нас ждали девчонки. С заговорщицким видом Гаечка держала свернутый ватман, а Лихолетова — пакет.
— Что у вас? — спросил я.
— Увидишь, — сказала Гаечка. — Первый у нас русский? Будем Верочку встречать.
Лихолетова хлопнула по пакету.
— Тут подарок.
Алиса расстегнула выцветшую дорожную сумку, где были свернутые из цветной бумаги хризантемы, и объяснила:
— Живых цветов не найти, все померзли. Мы эти с мамой весь вечер делали. Развернете плакат, каждый подарит по цветку, будет красиво. — Она вздохнула. — Жалко, что мы с Борей в другом классе.
Вспомнилось, как Верочка расплакалась, когда я сказал, что мы сняли для нее квартиру. Наверное, и сейчас расчувствуется.
Лихолетова подошла ко мне и заискивающе заглянула в глаза.
— Я знаю, ты можешь добыть ключи от кабинета русского, чтобы мы попали туда раньше Веры Ивановны. Иначе сюрприз не получится.
Я почесал макушку, кивнул:
— Постараюсь. Боря, оставайся тут, встречай остальных и скажи, чтобы нас не ждали. Саша, Рая, идем, дрэк уже должен быть у себя.
Войдя в класс, Вера Ивановна сразу же глянула на доску, куда мы с Гаечкой прикрепили ватман с огромными буквами написано «Спасибо, что остались с нами!» Улыбнувшись, учительница повернулась к классу, хотела что-то сказать, но мы дружно поднялись и принялись аплодировать, скандируя:
— Спа-си-бо!
Лихолетова заблаговременно раздала всем бумажные хризантемы, и мы один за другим подошли к учительскому столу и положили туда по цветку. Даже Баранова и Райко участвовали. Даже опоздавший Карась, выписавшийся из больницы. Весь стол укрыли цветы.
Верочка смотрела на нас, приоткрыв рот, и не находила слов. Ее раскосые глаза блестели, но она посчитала неприличным пустить слезу при учениках и держалась. Когда все расселись по местам, учительница не знала, что делать, глянула на цветы, на нас, снова на цветы и прошептала, приложив руку к груди:
— Спасибо вам, ребята. Так поддержали! И за встречу спасибо, и за… возможность остаться. — Она отыскала взглядом меня и дальше говорила, будто бы обращаясь к одному мне. — Я полюбила этот город и эту школу. И летнее море, и южный лес. Думала, все, пора уезжать в морозы… А теперь точно останусь, буду бороться за свою мечту.
Гаечка зааплодировала, весь класс ее поддержал в едином порыве. Даже Баранова была с нами солидарна. Все любили эту маленькую хрупкую женщину.
Подождав, пока мы затихнем, она глянула на доску и сказала строгим тоном:
— Но делу — время, потехе — час. Давайте сперва поговорим о Шолохове, а потом — о его рассказе «Судьба человека». Но поскольку я сегодня добрая, тем, кто его не читал, «двойки» не поставлю. Итак, кто не читал? Покайтесь, и отпущу ваши грехи.
Донеслись смешки. Руки подняли Карась, который болел, и лодырь Заславский.
Биографию Михаила Александровича захотела пересказывать Баранова. Излагала она складно, получила заслуженную «пятерку», а потом случилось чудо: Желткова вызвалась анализировать произведение.
— Тише! — воскликнул Памфилов, приложив палец к губам — класс замер, прислушиваясь, и Ден объяснил: — Раки на горе свистят!