Ну, так всё и получилось как Баба Тэтчер сказала.
Вернулись мужики в Зарайск. Червонного встретили подчиненные на «волге». И он пошел областью править. Социалистическое хозяйство от развала спасать.
- А вы, мужички, езжайте в «Свет зари коммунизма». - приказал он.- Денег надо- звоните мне. Товары разные, ну всё, что в голову взбредёт - тоже заказывайте. А я засылать буду. И, главное стройте заводы, фабрики, места отдыха и развлечений. Короче всё подряд. Там уже почти готовый коммунизм. Мне уже доложили Чисто. Уютно. Председатель в белой рубахе трезвый ходит. С народом общается. Все почти назад вернулись. И городские едут. Из других деревень тоже. Да всё быстро так само собой сделалось! Надо же! И не пойму как.
- Ладно, мы поехали. Посмотрим. Порадуемся.- Махнул рукой Иван.- Покумекаем - что ещё ускорить, чтобы через неделю коммунизм уже был во всём своём величии!
Он один пока знал кто там, в колхозе, волшебные чудеса чудит. Но не говорил пока никому. Потому, что все должны знать, что светлое будущее создано светлыми головами трудящихся, а не Бабой Ягой с чертями. Хорошо бы тайну эту навсегда сохранить. Очень уж жаль губить наивную веру народа в могущество социализма.
- Верно рассудил, Ванёк.- Сказала висевшая у него над головой Баба Тэтчер Яга. - На фига народу знать что мы сила - то, конечно, нечистая, но в душе к людям добрая.
Поблагодарил её Иван за скорую помощь да и пошел разглядывать - каков он есть в натуре - коммунизм. И верилось ему, что он к хорошему делу руку приложил, и не верилось. Наверное - это правильно. Ни в чем не сомневаются только конченные дураки. А Иван - дурак, это, если сказки перечитать, поумнее многих умников Дурак. Улыбнулся Ваня и прошел мимо стенда придорожного с красивыми буквами - «первое в мире коммунистическое село « Свет зари».
- «А у негритянки всюду волосы кудрявы» - просвистел он фразу из любимой песни, обалдев от увиденного за километр чудо - города, напоминающего фотографию из книжки про неизбежное загнивание капитализма
Глава четырнадцатая
Гладко было на бумаге
- Ё-моё! - ласково восхитился Иван метров за сто, оставшихся до деревни, где уже расцвёл коммунизм, Он занёс для очередного шага ногу, но она не слушалась хозяина и зависла над мраморной плиткой. За красивым резным забором, окружившим бывшую грязную, заваленную отходами околицу, землю покрыл слой мрамора вперемежку с клумбами. Из них радостно торчали, кивая разноцветными головками, цветы. Ваня таких и не видел никогда. Клумб нарыли уйму. Длинных, круглых, квадратных и в форме пятиконечной звезды. Цветы в ней, естественно, процветали пурпурные. Мраморные дорожки веером раскрывались на сто восемьдесят градусов. Выбирай ту, которая к дому приведёт, и скользи аккуратно, не спеша. По мрамору ускоряться - рухнешь непременно. Его и уложили специально. Чтобы население куда бы ни спешило, но только красивым прогулочным шагом. Хотя куда спешить при коммунизме?
Неожиданно из-за клумбы с высокими весёлыми оранжевыми крупноголовыми цветками вынырнул такой же весёлый, гладкий и в меру толстенький мужичок при белой рубахе с красным галстуком, в кремовых шелковых штанах и желтых сандалиях, надетых на голубые носки.
- Ванька, сволочь! - радостно, будто «волгу» выиграл в лотерею ДОСААФ, завопил мужичок. И только по голосу Иван обнаружил в наряженном как для культпохода в театр гражданине председателя бывшего колхоза «Ни свет, ни заря» Фиглярского Николая Степановича. - Ванька, гадость ты моя родненькая!
Дай я тебя обниму усиленно и поцелую золотую руку твою! То, что ты сделал с моим грёбаным колхозом - подвиг! Тебе надо дать золотую звезду Героя, чего я не в силах произвести. И обязательно самый лучший дом в колхозе, что для меня дерьмо-вопрос! Три этажа, Ванёк, два бассейна с баней, машина «мерседес» под окнами, и перед воротами дома твоего следует отлить из золота памятник тебе в три твоих роста! И то этого мало! Ещё придумаю! Ты ж с изнанки жизнь народную вывернул на лицо прекрасное, счастьем облил нас всех как дождём урожайным. Или даже елеем оливковым импортным. Ведь несравненно стало жить на свете белом! А почитай ещё месяц назад каждый колхозник наш с бодуна добровольно мечтал жизнь прервать свою убогую. Пивом до смерти отравиться или шницелем в столовой. И каждый собирался повеситься на берёзе в лесочке. Но все, знаешь же, пили пиво бочками и до леса дойти сил не имели. Только до нужника во дворе церкви. Тьфу, погань была, а не жизнь. Существование одно. Дай я тебя…