- Головным теперь пущу Смирнова, - решил Армо. - Больше такого, как было, не повторится, обещаю.
После двух с половиной суток боев в окружении к бригаде Гусаковского подошли с юга мотоциклетчики Мусатова, которые передали комбригу новый приказ: идти на форсирование Одера. Так что когда Моргунов добрался до Циленцига, то назначенного свидания не произошло: Гусаковский опять был далеко впереди.
Действия бригады Гусаковского в тылу врага лично я не наблюдал. Но впоследствии сам Иосиф Ираклиевич, Помазнев, Мельников, Рудовский и другие офицеры многое рассказали, и общая картина боя стала мне ясна.
Главную полосу сопротивления Гусаковский прошел почти без потерь.
- С пулеметными дотами легко справлялись,- объяснял Иосиф Ираклиевич,амбразуры закрывали танками, а саперы в дымоход спускали взрывчатку - и конец доту! Вот с пушечными труднее было. Артиллерия их не берет: стенки толстые, сделано на совесть. Со ста метров восьмидесятипятимиллиметровыми били - хоть бы что ему!
- Знаю эти стенки еще по финской кампании. Их и гаубица не сразу возьмет.
- Но ничего, ничего. Не без трудностей, конечно, но саперы и самоходчики освоили эти доты. Надо было только бить в самую амбразуру. У Мельникова прекрасные есть экипажи, специалисты по дотам. Механик-водитель Амелечкин, например, самоходку на вспышку подводил почти вплотную. А командир Колосов с первого снаряда - ночью! - в амбразуры попадал и заклинивал пушки. А то еще наловчился Амелечкин сбоку подъезжать, а Колосов пушку простреливал. Бах - и все! Очень просто.
- Да, конечно, "очень просто"!
- Саперы молодцами были, специалисты большие. На воздух умудрялись поднимать доты - в самом буквальном смысле! Сам наблюдал, как один дот кверху взлетел. Но и сопротивлялись же фашисты проклятые! Здорово нас боятся, нипочем из дотов не выходили. Только Ахмедзянову удалось взять пленных.
- Знаю Ахмедзянова.
- Заметил он вспышки в большущем стоге сена. Потом-то мы разобрались много дотов были сеном замаскированы. Ахмедзянов с отделением блокировал этот "стог": сначала, как положено, сунули гранаты в амбразуры, потом дверь взрывчаткой подорвали. "Выходи, - кричит,- хенде хох!" Пятьдесят семь фашистов выползли!.. Товарищ генерал, - взмолился вдруг Гусаковский, - там сотни таких дел было, да еще ночью. Как я могу упомнить? Вот представлю наградные - все узнаете.
- Что я там из двух-трех строчек узнаю? Рассказывай!
- Лучше Помазнева расспросите, я не умею, не знаю, что говорить.
- Как себя люди чувствовали?
- Хорошо. Только мы с Помазневым вдвоем понимали, насколько сложна обстановка, но даже между собой почти не разговаривали на эту тему. Привыкли! Две недели идем в глубоком рейде. Немцы всегда в тылу околачиваются, так что положение получилось самое обычное. Вот гитлеровцы действительно чувствовали себя окруженными. Я посылал танковые роты вокруг и все гарнизоны им погромил, а разведка еще дальше действовала. На железнодорожной станции Боридько разбил эшелон с танками, Карабанов ликвидировал подрывную команду на плотинах. Пинский уничтожил аэродром. Перебили у них авиацию, лишили их танковой поддержки, отрезали все коммуникации - кто же кого окружил? Немцы точно думали, что мы их окружили!
- Нужда была в чем-нибудь?
- Почти ни в чем. Горючего с аэродрома достаточно получили, все-таки семьдесят самолетов стояло. Продовольствие нашли в помещичьих имениях. Мой штаб, кстати, как раз стоял в таком господском дворе. Было продовольствие! Вот боеприпасы уже на второй день пришлось экономить: очень много поизрасходовали в первый день.
Помазнев тоже считал, что окруженными в этой обстановке были не столько наши войска, сколько немцы.
- Они сначала подтянули силы, пытались покончить с нами, вели разведку боем с нашими заслонами. Как раз тогда мы приказ Гудериана захватили, что, дескать, "достаточно горстки мужей, чтобы положить предел гусарским выходкам русских танкистов". Мол, если "везде будет применено оружие", то "больше недели эта шумиха продолжаться не сможет". Они и попытались кончить всю "шумиху" и устроить конец "гусарам", словить нас!
- Как медведя словили?
- Вот-вот! Точно. "Веди его сюда!" - "Да он не идет".- "Так сам иди".- "А он не пускает..." Как пощупали они наши силы - через час уже Боридько доложил, что с востока слышен лязг моторов, шум гусениц. "Нервничают, - говорит, немцы, наверно, хотят прорываться на запад из У Ра". Видите, кто окруженным себя считал? Гусаковский ему отвечает: "Сил у них больше, превосходство в технике тоже у них, да еще свобода выбора удара. В таких условиях могут уйти, сволочи! Один выход - упреждать!" Развернулись мы основными силами на сто восемьдесят градусов и посреди ночи врубились в скопления пехоты и самоходок. Как хорошо там Алеша Карабанов действовал! Это же его любимый бой - в лесу и ночью. Тут все решает инициатива и способность до конца ее удержать - как раз карабановская стихия! Одних пленных больше тысячи захватили. Но жалко до смерти Карабанова. Такого комбата потеряли!
Я уже знал к тому времени, что Алеша убит.
- Как и почему погиб Карабанов?
- Уж чрезмерно смелый был, - ответил Помазнев. - Ради того, чтобы меньше потери были, сам лез на рожон; Я с ним целые сутки в танке находился. "Не могу, - говорил он мне, - удержаться, танк для меня и КП, и НП, и штаб, и квартира - все здесь, что в жизни имею". Я его упрекал: "Зачем ты поминутно высовываешься?" Ему, видите ли, в перископ плохо бой видно, все время люк открывал. Что там ему УР, фаустники, снаряды... Я сел в танк к одному из ротных, а через два часа сообщили - комбата убило.
- На моих глазах,- понурил голову Гусаковскии. - Подъехал я к нему, хотел сам утихомирить: "Чего тебе выглядывать? Наблюдай в перископ!" Как сейчас вижу - он руку к груди прижал: "Поймите - говорит, - хочу видеть все поле боя!" Тут танки появились, надо было к Мельникову ехать. Слышу по рации - Карабанов отдает ротам распоряжение, вижу - опять высунулся из люка, проверить, как и что на поле. И тут вспышка фаустпатрона - и нет Алеши... Мать у него осталась. Вот кому тяжело: такого прекрасного сына вырастила - и потеряла на четвертом году войны, уже перед самой победой.
Помолчав, Гусаковский добавил:
- Вислу четыре комбата у меня форсирорали: Карабанов, Боридько, Иванов, Усанов. Иванов - бе зноги, Усанова на Сандомире схоронили, а Карабанова - в Мезеритцком УРе. Всего полгода прошло, а из четырех один Боридько весь израненный остался. Не с кем ему больше украинские песни спивать, погиб Алеша...
- На то мы передовой отряд,- просто сказал Помазнев.
Тем закончилась беседа. От других людей пришлось узнать еще некоторые подробности боев в УРе.
- Жалко Карабанова, - говорил Деденко, механик-водитель Гусаковского, - да ведь и комбрига чуть-чуть в УРе не потеряли. Не заметили, как наехал наш танк на ячейку фаустника. Остановились, только хотели спрьгнуть, смотрим - из-под танка немец выглядывает, держит Фаустпатрон под мышкой. Думаю, - прощай, моя молодость, сейчас он нас шарахнет! Глядим - гримасу строит, пальцами грозит. Вроде что-то дернуло меня - сзади спрыгнул, тихонько подобрался, за "фауст" схватился, а он его и не держит. Психический! Только язык мне показывает. Неужели Гитлер уже сумасшедших мобилизует, товарищ генерал?
- Вряд ли. По их инструкциям, все психические больные подлежат уничтожению, как "расовый брак".
- Значит, этот уже под танком от страха свихнулся! Хорошо, шарики у фашиста оказались слабоваты, не выдержали нагрузки. А то лежать бы сейчас нам рядом с Карабановым. Тяжелый бой был в УРе!
В итоге двухдневного боя армия вышла на тылы Мезеритцкого укрепрайона и фактически свела на нет его значение. Гарнизон У Ра был деморализован бессмысленностью дальнейшей обороны.
Стрелковые соединения 8-й гвардейской армии В.И. Чуйкова завершили разгром "защитников неприступного вала". Остатки гарнизона были взяты в плен.
А мы торопились дальше: шли последние сутки, в течение которых, согласно приказу фронта, требовалось выйти за Одер.
По дорогам Суворова
До вечера мы успели побывать у Дремова, уточнить обстановку на его участке. Пора было подводить итоги дня, докладывать фронту об успехах и неудачах.