Я спрыгнул на землю, стал перед казаками.
— Свои мы, ребята, разведчики.
— Сейчас проверим... Во как по-русски выучились, гады. А ну сдавай оружие, а там посмотрим, что вы за утки-кряквы,— сверлил меня глазами старшина с пушистыми усами.
— Да чего с ними гутарить, Кузьмич, — кипятился низкорослый крепыш в сдвинутой набекрень кубанке. — Порубаем — и точка. Пополнение будет в «штабе Духонина».
— А документы, фриц, у тебя есть? — старшина посмотрел на мою фуражку и хмыкнул.
— Документов нет.
— Во-во,— дернул из ножен шашку крепыш.— Что же это вам Гитлер и пашпорта не дал?..
Позади него что-то зашелестело, фыркнула лошадь. Из кустов вышел еще один кавалерист — худощавый, горбоносый брюнет.
Старшина повернулся, приложил руку к кубанке:
— Товарищ капитан! Гости вот к нам забрели. Брешут, что наши, а сами без документов...
— Документы есть, — осенило меня вдруг.— Разрешите предъявить, товарищ капитан. Покажи, Багаев!
Николай открыл заднюю дверцу бронетранспортера, вытащил за шиворот одного из пленных, подтолкнул к нам.
— Вот документ! Как видите, не фальшивый.
Немец — помятый, с кляпом во рту — испуганно замычал при виде лихих казаков. Капитан (он оказался из полковой разведки) обошел пленного вокруг, щелкнул ременной нагайкой по хромовому голенищу.
— Документ убедительный. Вы кто по званию?— обратился он ко мне.— Часть, командир?
— Младший лейтенант Каневский. От генерала Свиридова.
— Карпа Васильевича хорошо знаем. Дают его гвардейцы фрицам и в хвост, и в гриву. Ну что ж, разведчик, жми к своим. А нам ночью в рейд...
Когда садился в бронетранспортер, подошел тот казак, который грозился нас «порубать».
— Извините, товарищ младший лейтенант. Неувязочка вышла. Осечка...
— Ладно, счастливой дороги и крепких подков. Встретимся после войны, погутарим...
Встретимся ли?
Когда в бригаде узнали о нашем возвращении, да еще с «уловом», полковник Барладян сразу же вызвал в штаб, позвонил командиру корпуса. Тот приказал немедленно доставить пленных, подготовить на нас наградные листы.
Затем трубку передали мне. Комкор выслушал короткий доклад, после паузы спросил:
— Головой ручаешься, что в квадрате двести четыре битые танки?
— Да они только и годятся, что на переплавку, товарищ генерал!
— Хорошо, отдыхай...
Позже мы узнали: капитан, захваченный нами вместе со свитой, оказался командиром батальона. А направлялся он на доклад в рощу, где размещался штаб одной из частей 17-й пехотной дивизии. Гитлеровцы, шедшие в колонне на передовую, немало удивились бы, узнав, что их командир проезжал рядом в бронетранспортере с кляпом во рту...
...«Миус-фронт» трещал по всем швам. Гитлеровцы, не успевая латать бреши, сосредоточивали силы на отдельных участках, пытались нас контратаковать, но попытки оказались тщетными.
Письмо это так и не дошло до адресата. В нем старший ефрейтор Франц Комперивольте сообщал жене: «Сейчас здесь проходят жаркие бои. Ты, видимо, уже слышала в сводке о Миусском фронте. Можно сказать, что речь идет о том — быть или не быть...»
Не быть! Неукротимый вал нашего наступления катился по многострадальной донецкой земле.
Гроза над терриконами
Наш мехкорпус постояннно находился в движении, маневрировал, заходил в тылы врага, перерезая его коммуникации, «отщипывая» куски от окруженной таганрогской группировки.
Один бой ожесточеннее другого. Противник, как волк, попавший в капкан, готов был отгрызть лапу, но вырваться из ловушки, спасти свою шкуру. Он бросал технику, боеприпасы, горючее, продовольствие, даже раненых...
Тщетно! Овладев хутором Рождественским совместно с кавалеристами генерала Кириченко, части корпуса отсекли гитлеровцам последний путь отхода.
Обстановка менялась на глазах, поэтому разведку держали, как говорят моряки, «на товсь». Генерал Свиридов постоянно требовал данные о противнике: куда он повернет, где попытается организовать сопротивление, на каком участке попытается колоннами выскользнуть к Тельманово, что находится западнее Латоново, а также в направлении Мариуполя?.. Десятки вопросов, требующих четкого, безошибочного ответа.
...На сей раз куда-то запропастились танкисты 25-го полка, связь с ними прервалась, в штабе бригады волновались. Разыскать их было приказано моему взводу.
Искать мы отправились на трех машинах — двух БА-64 и одном «скауткаре». В самом начале пути подстерегла неудача: у одного бронеавтомобиля сломался двигатель, другой, водителем которого был Романенко, подорвался на мине. Хорошо хоть, что обошлось без жертв. Я «укрупнил» экипаж «скауткара», и мы продолжили выполнение боевой задачи.
Чем дальше углублялись в продутую суховеем степь, тем чаще натыкались на места недавних боев. Вот тут поработали наши штурмовики: с десяток «тигров» и «фердинандов» застыли со спущенными гусеницами, поникли хоботы пушек... Рядом, у воронок, танкисты в коротких куртках с розовым кантом на погонах.
Дальше, на равнинном пятачке, соорудили гитлеровцам «натюрморт» кавалеристы. Немцы, вероятно, застигнутые внезапной атакой конников, даже не успели разбежаться по сторонам — их прямо ротами вырубили в мелкую крошку... До этого лишь однажды мне довелось видеть налет кавалеристов на батальон гитлеровцев с обозом. Зрелище потрясающее! Взбивая клубы пыли, галопом, с шашками наголо, развернутым строем всадники врезались в колонну и с молодецким присвистом наотмашь и взахлест принялись шинковать ошеломленного противника.
Храбрость казаков, отблеск клинков, стремительность удара, залихватское «ура!» — все это неизгладимо в памяти.
Мы перевалили гребешок, опустились в глубокую балку. На карте она выглядела коричневой полоской и значилась безымянной. Но местные жители прозвали ее Калиновой должно быть потому, что вся она поросла кустами с яркими, пурпурного цвета ягодами. Сразу за Калиновой балкой начинался пологий спуск — склоны изрыты траншеями, опутаны рваной «ежевикой» колючей проволоки. Суглинок перемолот траками...
К вечеру мы нашли штаб 25-го танкового полка. Тут же я встретил старшего лейтенанта Иванова. (Признаться, здорово переволновался за его судьбу.) И вот теперь Володя стоял передо мной живой и невредимый, в неизменном своем промасленном комбинезоне, коротких кирзачах, черный весь от копоти. Потертый шлемофон сдвинут на одно ухо. Сгреб меня в объятия.
— От тебя, Сашко, сам черт не спрячется!
— Поневоле разыщешь. Комбриг мечет громы и молнии: куда, говорит, эти мазутники запропастились?
— И здорово ругается? — весело переспросил Володя.
— Куда там!..
— А мы в такой горячке побывали... Пудова, ротного, знаешь?
— Володю?
— Досталось парню крепко. Его санитары решили упаковать, в тыл отправить, а он на них... Короче, говорит, из полка и шагу не сделаю. А сам на ногах стоять не может — крови много потерял.
Иванов рассказал, что высота, именуемая то ли Соленой, то ли Горькой, была для танкистов, как бельмо в глазу — не обойти, не охватить с флангов. Только в лоб можно брать. А немец там таких заграждений наворотил, что ни шаг — то пушка или пулемет, или закопанный танк... От самого подножия вверх тянулись кольца траншей.
Старший лейтенант Пудов развернул танки в линию. Слева от ротного шел взвод лейтенанта Денисова, справа — взводы лейтенантов Глушко и Харитонова.
«Тридцатьчетверки» с места взяли скорость, выскочили на гребень балки и лавиной покатились прямо к первой траншее. Гитлеровцы, ошеломленные внезапной атакой, даже не успели открыть огонь. Пудов проутюжил передние траншеи, начал подъем на высоту. Оставив насиженные места, немцы стали карабкаться по склону, менее резвые попадали под гусеницы танков.
Машина ротного шла вдоль траншеи, которая черным зигзагом взбиралась на вершину. Все вокруг клокотало огнем, лязг гусениц перемешивался с автоматной трескотней, звоном летящих болванок.