Страх сковывал оккупантов: они уже не верили ни в сверхсистему береговых укреплений, ни в усиленные патрули, ни в мины на воде. Расстреливали любую бочку, бревно, тень луны на водной глади, жгли и жгли ракеты, нервозно перекликались между постами. Ничего не помогло! Вот они — десятками валяются на улицах в скрюченных позах среди всякого хлама, затоптанных в грязь штабных бумаг, оккупационных марок, писем, фотографий... Такова цена справедливого возмездия!
По обочине понуро бредут пленные, глубоко засунув руки в рукава шинели. Большинство или очень молоды или очень стары, призваны по тотальной мобилизации. Им вдалбливали идею о «беспрепятственном походе» через Кавказ в Иран, Индию... Все рухнуло! Вместо экзотики — истощение, вши. Пленных много, но в наш тыл их сопровождают один-два автоматчика. Они и не пытаются бежать, знают — служба безопасности СД и гестапо жестоко карают попавших в плен. Не щадят и тех, кому удается улизнуть. Лучше уж числиться без вести пропавшим...
Румыны держатся бодрей, хотя и трясутся в своих горчичных шинелишках. Кто-то даже пытается напевать:
Фрунзе верди ди овес,
Ундей друмул ла Одесс?*
* Зеленый лист овса.
Где дорога в Одессу? (рум.)
— Держи оглобли в противоположную сторону,— смеются конвоиры.— Отвоевались, мамалыжники,— и охотно угощают изголодавшихся по куреву «сателлитов» махрой.
В шумной, галдящей, экспансивной толпе румын молчаливые немцы чувствуют себя чужаками, невидимая стена ненависти и презрения разделяет недавних союзников.
У развороченного каменного забора мое внимание привлек труп полицая без сапог, в толстых носках из грубой овечьей шерсти. Не удалось бежать прихвостню за своими хозяевами. Даже не успел содрать с рукава лоснящейся зеленой куртки повязку «Орднунгсполицай». Вот такие вурдалаки расстреливали, сгоняли людей на сборные пункты для отправки в «рейх», секли старых и малых плетьми, издевались «для внушения страха и поднятия своего авторитета».
Алешин брезгливо поморщился:
— Закопать бы поскорее это падло, утрамбовать землю, чтобы не видеть позора...
— И памятник поставить! — добавил я.
Разведчики недоуменно переглянулись.
— Да-да, и памятник поставить, как это сделали когда-то китайцы. Слышал я, что в Ханьчжоу есть могила знаменитого полководца Яо Фея. Самое интересное в ней — это изваяние четырех предателей, переметнувшихся на сторону врага. Фигуры стоят на коленях в одном из боковых приделов храма, что воздвигнут над могилой, и все, кто проходит мимо этих изваяний, плюют им в лицо. И так — сотни лет...
Разведчики, как по команде, плюнули и отошли в сторону, где наш возница-молдаванин, собрав возле себя однополчан, резал на аккордеоне:
Фрунзе верди ди пелин,
Ундей друмул ла Берлин?*
* Лист зеленый полыни,
Где дорога до Берлина? (рум.)
А войска все прибывали и прибывали в город: пехотинцы, артиллеристы, саперы. В сизой выхлопной гари двигались танки, броневики, «санитарки», бережно запеленатые в брезент «катюши».
Среди автоматчиков узнаю знакомое лицо. Ба, да это же старший лейтенант Тряскин! Случайно встретились с ним, когда первый раз захватывали плацдарм у Херсона, тогда и поговорить не успели. Теперь можно отвести душу. Обнялись, засыпали друг друга вопросами: что, где, как?
Я помнил, как его тяжело ранило под Сталинградом. После этого наши пути разошлись. Лечение затянулось. С жадностью слушал Александр сообщения Совинформбюро и не находил себе места. Там друзья воюют, уже Украину начали очищать от фашистской парши, а он кантуется на больничной койке. Как-то собрал вещички, оставил на тумбочке записку: «Прошу меня извинить за нарушение госпитальной дисциплины. Ухожу в родную часть, потому что вполне здоров». Поставил закорючку — и был таков. Потом снова ранило...
Александр развязал тесемки вылинявшей, прожженной в нескольких местах плащ-палатки, свернул и передал смуглому сержанту с орденом Славы на груди.
— Возьми, Мордан, эту мантию. Скажи старшине, пусть найдет что-нибудь поприличней...
Сержант моментально исчез.
— Мордан Мусаев, мой командир отделения,— пояснил Тряскин.— Слова из него не выколотишь. А в бою горяч, хотя с холодом не в ладах. Перед форсированием говорит: «Мне бы эту водичку переступить, где льдины плавают, да сапоги не замочить. А там уж на берегу нагреемся...» Лез в самое пекло. Нам пулемет дорогу преградил — сечет без роздыху. Смотрю — у Мусаева желваки бегают, глаза кровью налились. Что-то крикнул по-азербайджански, поднялся во весь рост, забросал окоп гранатами. И вперед — к центру города! За ним остальные бойцы. Накрыли еще два расчета с пулеметами, минометчикам, засевшим на огороде, горло заткнули. Блиндаж взорвали. Больше сотни фрицев отправили на тот свет. В верхней части города пришлось туго — нарвались на контратакующую группу. Есть убитые, раненые... Медлить было нельзя. У меня под рукой резерв — семь разведчиков. С фланга обошли и этих усмирили...
Возвратился сержант, принес плащ-палатку.
— Вот эта более-менее приличная...
Тряскин взял под мышку плащ-палатку, спросил:
— Не слышал, куда пойдем? На Херсон?
— Пути господни неисповедимы, а наши — тем более, Андреевич. Куда прикажут...
Попрощались.
Следующая наша встреча с Александром состоялась уже на Ингульце.
Подлинное мужество проявили тогда десантники старшего лейтенанта Тряскина. «Красная звезда» об этом писала так: «Рассчитывая на свое численное превосходство, гитлеровцы двинулись на горстку советских бойцов. Офицер Тряскин быстро отдал необходимые распоряжения. Бойцы встретили гитлеровцев сильным огнем. Откуда бы ни подходили гитлеровцы, путь им преграждал пулеметный огонь. Ряды немцев редели с каждой минутой. Расстроив ряды противника, офицер Тряскин стал со своими бойцами обходить с двух сторон немцев. В рядах гитлеровцев началось замешательство. Бойцы усилили огонь. Тогда 130 немцев сложили оружие и сдались в плен отважному русскому офицеру и его бойцам. Около семидесяти солдат потеряли немцы убитыми и ранеными. Офицер Тряскин и его отважные бойцы решили исход этого неравного боя»*.
* Красная звезда. 1944., 4 апр.
Тогда, на Ингульце, я узнал следующее: около, батальона гитлеровцев оказались в окружении. Пытались вырваться, но потерпели неудачу. Оставшиеся в живых сочли сопротивление бессмысленным и сдались в плен. Но когда к ним подошел старший лейтенант Тряскин в сопровождении сержанта Мусаева, офицер и несколько солдат бросились на них. Мусаев в какой-то момент успел закрыть ротного своим телом. Прогремел выстрел.
Стрелявший промахнулся и сразу же был скошен автоматной очередью Мордана Мусаева. Уложил он и офицера, по чьей «инициативе» все это произошло...
Около погреба танкисты ремонтировали «тридцатьчетверку». По номеру я определил — ребята из 25-го полка. Чумазые, похожие в своих комбинезонах на плюшевых медвежат, они работали сноровисто, быстро, перебрасывались словами: «Звено, палец, ленивец...».
Поинтересовался у знакомого танкиста Дмитрия Швырева:
— Не видел старшего лейтенанта Иванова, начальника штаба полка?
— Не-е,— протянул тот весело.— В бою мы его часто видим, а здесь не появляется. Мотается где-то. Начальство...
Присели у костра. Кто-то плеснул на подброшенные дрова бензина, и танцующее пламя обдало жаром лица. Солдаты протягивали руки к огню, сушили на себе одежду и обувь. Тут и наши «кирзачи», и кованные трофейные, и разных фасонов ботинки.
Чего только не наслушаешься, когда люди вот так собираются в короткие минуты затишья! В кругу автоматчиков — уже в возрасте сержант. За стеклышками очков умные, усталые глаза. Бывший учитель истории, парторг роты. Рассказывает увлекательно — у всех рты нараспашку.
— А я с Волги, товарищ сержант,— мнет, посасывает «козью ножку» лобастый бородач.— Думал, шире нашей реки в мире не сыщешь, а тут тоже такая махина...