Он рассказал ей о себе. Он преподавал историю в университете в Стэнфорде; и в розовом дворце не был 23 года — с тех пор, как ему исполнилось 9 лет, после чего он уехал с матерью в Европу и возвратился в Соединенные Штаты уже в 18 лет, чтобы поступить в Стэнфорд. Его мать умерла в Швейцарии, и теперь, получив отпуск в университете, он собирается посвятить это время реставрации своего дома собственными силами.
— Любимое дело, — сказал он, криво улыбаясь, — возвращать вещи к жизни. — Естественно, затем он собирался его продать.
Продать дом, ее дом? Джесика была встревожена, даже напугана. Что же она будет делать, когда у нее не станет этого дома? Потом она подумала, возможно, он этого не сделает. Возможно, он изменит свое мнение, когда дом будет полностью восстановлен и станет просто великолепным. Возможно, она сможет помочь ему изменить свое решение.
— Может, вы измените свое мнение и оставите дом?
Она не смогла ничего прочесть в его глазах: высокие скулы превратили их в длинные узкие щели.
— Будучи историком, я научился одной вещи, — сказал он ей. — Бывают времена, когда нужно закрыть книгу прошлого, чтобы вступить в будущее с ясной и чистой перспективой. На самом деле мне не легко находиться здесь. Здесь столько всего произошло — вещи, которые мне просто тяжело видеть. Вещи, которые я не понимал.
Ее томил один вопрос, который не выходил из головы. Имела ли его мать намерение убить его отца? Но этот вопрос не задает посторонний, а они еще были столь далеки — даже больше, чем чужие.
— Мой отец был историком, — сказала она. — Он был приятным человеком, он преподавал в УКЛА… до того, как стать хранителем музея в Уинфилд.
Она продолжала ходить в замок каждое утро, и он настолько приспособился к этому, что когда она приходила, он готовил завтрак на двоих. После еды они работали вместе, все время разговаривали. И она с таким удовольствием делала это, как будто наверстывала упущенное, как будто все эти годы совсем ни с кем не разговаривала.
Джесика приходила вечером домой из музея и видела, что ее сад тоже постепенно приобретает приличный вид: все изгороди аккуратно, симметрично подстрижены, ее плющ безукоризненно обрезан, лужайка гладкая, фикус подстрижен в виде больших шаров, и нигде не видно сорной травы. Однажды она пришла домой и обнаружила целую кровать роз, лежащих в старинной манере — целый английский сад, разноцветный, слепящий глаза — розовый, оттенки розоватого и малинового, желтый, белый и бледно-лиловый. Стрижка, уборка сорной травы — все это ответные услуги доброго соседа в знак благодарности. Но розы — о, они были знаком любви!
Она стала убеждать себя, что ее мертворожденный ребенок, ее последующие неудачи, а в дальнейшем — ее неспособность забеременеть вообще — все это было составляющие какого-то грандиозного плана, воля Природы или милосердного Бога, защищающих ее от несчастья произвести на свет неполноценного ребенка с дефективными генами. Но сейчас она знала, что ей следует делать. Она собиралась забеременеть и выносить прекрасное дитя: красивое генетически, духовно и физически, достойное любви, способное давать любовь, любящее, как и его отец. И это она хотела сделать не для своей матери, а только для себя.
В этот уик-энд Грег отправился на съемки, а она упаковала небольшую сумку и пешком отправилась вверх по дороге в розовый замок. Криса не было дома — его небольшой красный «МДЖ» отсутствовал, но она знала, что он скоро вернется. Те несколько раз, когда он уезжал с вечера, он всегда говорил ей об этом заранее.
Она знала, Крис восхищается ею…. жалеет ее, хотя даже ни единым словом, ни единым жестом он этого не продемонстрировал. Он не относился к тому типу мужчин, которые могут позволить подобные действия в отношении женщины, живущей с другим мужчиной. Они почти никогда не обсуждали Грега, но она полагала, что ему известно, каково ей жить с Грегом. Теперь они с Крисом были друзьями, а друзья чувствуют подобные вещи. Ей казалось, Крис понимал даже ее отношения с матерью.
Она ждала в хозяйской спальне, пока он не появился. Она услышала, как он поднимался по лестнице — два шага за раз. Неужели он догадался, что она здесь? Уже стемнело, но она не зажгла свет. Затаив дыхание, она ждала.
Он открыл дверь. Она шагнула вперед, чтобы встретить его: не говоря ни слова, обнаженная, ее длинные светлые волосы и белые груди как бы мерцали в тусклом свете сумерек, улыбка на ее губах, распростертые объятия. В его глазах она не заметила удивления, только радость. Некоторое время он только обнимал ее, тесно прижимая к себе. Затем легко поднял, отнес на кровать и нежно и медленно любил ее, как будто они оба были немыми, как будто они впервые занимались (каждый из них) любовью, как будто всю остальную жизнь они собирались быть вместе. Ее глаза были широко открыты, ей не страшно было смотреть в его глаза, так как в них она видела любовь.