Но она только плакала. Она была беспомощна. Слишком много лет ее пронизывал страх.
Я старалась придумать, что сказать ей еще. Чтобы вывести ее из этого состояния.
— И еще, Джесика. Этот фильм может стать длинной историей. До того как он выйдет, что-то еще может произойти вопреки тебе. Что-то такое, что не сможет оправдать тебя перед твоей матерью. Эти сплетни вокруг Грега, появляющиеся в газетах, о том, что он связывается с молоденькими девочками. Джейсон говорил с ним об этом, но Грег отрицает это, говорит, что это неправда. Он такой самоуверенный, таким он раньше не был. Кто знает, правда это или нет? Брось его до того, как разразится общественный скандал. Ты его не бросаешь только из-за матери? Ну, подумай о Дженни. Ведь все думают, что ее отец — Грег! Что же потом?
— Я убью его!
Я знала, что это просто истерика и не восприняла это серьезно, хотя слышать эти слова из беспомощных сладких губ Джесики было ужасным. Именно тогда я вспомнила историю о Дженни Элман, проклинающей своего мужа… а в ванной комнате Джесики находилось в бездействии ружье… ожидая своей очереди.
Потом мне показалось, что Джесика ничего не сказала относительно достоверности слухов, казалось, ее это не волновало, как если бы эти обвинения не могли быть предметом спора и что она сама знает правду.
Кроме того, Джейсон, готовясь к большой работе с Грегом Наваресом в главной роли, был уверен в неправдоподобности этих слухов. Грег Наварес — слишком честолюбивый и себе на уме, чтобы рисковать всем ради дешевого разврата.
Но был ли он действительно таким? Насколько может быть себе на уме эгоманьяк — эгоманьяк, который считает себя совершенно неуязвимым?
Я поняла, что я никогда бы не хотела ничего слышать о Греге Наваресе. А Джейсон, чтобы никогда бы и не думал делать с ним картину. Грег Наварес — это качество не постоянное… он всегда может выкинуть что-нибудь неожиданное для всех нас.
Прошло несколько месяцев, и Сесиллия наконец-то завершила подготовку своей программы. Это был результат упорных репетиций. И она много работала над этим — оттачивая все, что было начато еще Генри. Затем с помощью Джейсона она нашла себе импресарио, купила билеты и отправилась в Лас-Вегас. А три недели спустя мы — Джейсон и я, Джейн и Джо, Джордж и Энн поехали следом на открытие. Энн только в качестве исключения согласилась отправиться без детей — тем более в Лас-Вегас. Она неоднократно повторяла, что делает это только ради Джорджа: как руководителю производства ему просто необходим перерыв в рутинной работе.
Мы уселись за передним столом банкетного зала вместе со старыми друзьями Сесиллии: Перси, ее мужем Хью Хьюлартом, и их другом, представительным мужчиной средних лет с искусственным загаром и прекрасной головой украшенной седевшими черными волосами. Его звали Гард Пруденс.
Энн почему-то принялась изучать Пруденса, а я в это время была полностью поглощена мыслями о Перси. Я слышала так много историй о ее похождениях, что у меня уже сложился стереотип представлений о ней как о грубой, постоянно жующей жвачную резинку, с вульгарным ртом «милашка», скрытой блеском Лас-Вегаса. Она была одета консервативно, в длинное платье для ужина, с длинными обтягивающими перчатками и открытой шеей с высоким воротом, и только тонкая нитка бриллиантов украшала ее шею. Ее черные, как ночь, волосы были туго стянуты узлом на затылке, на ее лице не было заметно никакой косметики, за исключением серого угольного карандаша для глаз и, возможно, туши для ресниц. Ее лицо было совершенно белым, как если бы его никогда не касались солнечные лучи, и только глаза излучали жизнь — они были устремлены глубоко внутрь, ее взгляд говорил об истинной интеллигентности. Она была великолепна своей необычайной женской внешностью.
У ее мужа было лицо молодого и счастливого мальчика с великолепно подстриженными белокурыми волосами средней длины и ртом, заполненным великолепно сделанными зубами, который, не переставая ни на минуту, обнажался, как будто он был создан не для того, чтобы петь, а только улыбаться. Только цвет лица выдавал его возраст. Он не был того красновато-коричневого оттенка, который бывает у мальчиков, рожденных под солнцем Лас-Вегаса. Он был оранжевого оттенка. Я догадалась: лампа для загара, скорректированная гримом. Я слышала, что он одно время растолстел и стал жертвой безудержного аппетита, но сейчас он не выглядел толстым. Его лицо было слегка обрюзгшим, но его тело, облаченное в безупречно сшитый белый жакет для ужина, не выдавало признаков тучности. Он скорее был плотного сложения, как футболист, который в настоящее время перестал играть.