Иногда она была настолько глупа, что вымаливала у Гарда снотворное. Она говорила, что не она сама его страстно желает, а ее организму просто необходим излечивающий и успокаивающий сон. Она не говорила, что это ее рассудок требовал лекарства, чтобы сбежать от жизни, от мыслей. Но Гард был тверд, как сталь, тверд, как грубый инструмент ее смерти, наставленный между ее ног, на лицо и губы каждую ночь. Да, Гард был тверд, а голос его нежен и мягок. Этот смертельный мягкий голос.
Вместо снотворного он давал ей теплого молока с медом, дрожжами, сырыми яйцами, потому что она отказывалась есть, не могла глотать пищу, даже если ему силой удавалось впихнуть ей в рот. Она вынуждена была пить горячее молоко, потому что Гард угрожал, что ей будут вводить питание внутривенно, если она будет отказываться. Он не мог позволить, чтобы эта статуя совершенства стала менее совершенной, перейдя грань между изящной стройностью и истощением. Сначала она думала, что внутривенное питание означает ее помещение в клинику, ночи в пустой больничной палате вместо ее отвратительно роскошной спальни. И она с радостью выбрасывала все, что ей приносили. Затем она поняла, что Гард оборудует внутривенными инструментами ее спальню пыток. И искусственное питание показалось ей еще более унизительным, чем все его прежние оскорбления и насилие.
Во время бессонных ночей она думала только о том, как разрушить то оружие, которым он насилует ее тело. Эти мысли преследовали ее из ночи в ночь. И в одну из них, пока они еще не разошлись, ответ нашелся. Служанка принесла ей горячее молоко в великолепном, тонком, изящном бокале на серебряном подносе. Гард ушел в это время в ванную. Ах, сейчас она проделает эту злую шутку, которая положит конец насилию над ней.
Она опустошила бокал, торопливо выплеснув его содержимое на многоцветный дорогой ковер, и разбила его о мраморный ночник, оставив в руках осколок с исключительно острым, ровным краем. Закрыв глаза и улыбнувшись, она вонзила его себе в самое интимное женское отверстие. Она проучит этот постоянно действующий пулемет Гарда. Она изрежет себе все, ради чего он держит ее в заключении в этой спальне. И как только кровь хлынула из нее, покрывая бледные мраморные холодные бедра, ноги, обливая хрустящие белые простыни, она засмеялась.
Я записала в своем дневнике:
«Гард поместил Сесиллию в больнице в Санта-Барбаре, неизвестно, по его словам, надолго или нет, может быть, всего на несколько дней. Он сказал, что она поранилась в ванной, разбив стакан с водой во время туалетных процедур. Общественное мнение было успокоено тем, что по радио объявили о катаральных явлениях, которые беспокоят Сесиллию. Сделали это для того, чтобы не ходило слухов вокруг „несчастного случая“. Помещение в больницу держали в секрете».
Я на секунду отложила ручку. Джейсон отрицательно ответил на мой вопрос, не задержит ли это съемки. Он творчески подошел к делу и «несчастный случай» с героиней вписали в сценарий. Я снова взялась за ручку и написала:
«Сценарий, соответственно, будет пересмотрен и изменен».
Мне было любопытно, сколько еще проблем «Белой Лилии» будет преодолено в такой творческой манере. А я подумала о несчастии с Сесиллией. Что правда? Что придумано? Я злилась на себя, что не могла остановить слез, но не по поводу случившегося с Сесиллией сейчас. Я плакала о рыжеволосом очаровательном длинноногом существе, которое поклонялось своему телу, этому своему храму в той своей прежней, давно ушедшей жизни.
Как говорится, шло время, Мэтти пошел в детский сад вместе с Дженни, дочкой Джесики, а Мики занял место Мэтти в яслях. Митч стал членом Маленькой Лиги и скаутом, а Мэган училась в старших классах средней школы. Она брала уроки балета и пользовалась вниманием сверстников. Джесика снова начала работать в музее. Дела Энн и Джейн процветали. Обе они были счастливы и постоянно заняты. И только я и «Белая Лилия» безнадежно бегали по кругу, неизвестно к чему стремясь.
Примерно раз в две недели я покупала себе новую ювелирную безделушку, а «Белая Лилия» каждые две-три недели переживала какую-нибудь неприятность.
А затем Джейсон решил, что пора положить конец отношениям со всеми, кто непосредственно не занят в съемках, за исключением Перси, чье присутствие было совершенно необходимо. Гард стал первым, против кого было введено это правило. Джейсон и Джо решили, что с тех пор, как Сесиллия вернулась из Санта-Барбары, на ее игру оказывал влияние Гард, стоявший где-нибудь в стороне от камер и наблюдавший за ней. Ситуация разворачивалась, как в кино. Гарду запретили присутствовать на съемках, он запретил Сесиллии сниматься, ожидая, что же Джейсон в конце концов сделает. Прежний Джейсон, которого было невозможно чем-либо напугать, имел свою собственную точку зрения на все, и он никогда бы не отступил от своего, когда был уверен, что он был прав. Но уже не существовало прежнего Джейсона. И весь Голливуд наблюдал за развитием событий на студии Старков. «Белая Лилия» из любимиц стала голливудским предметом для насмешек, над которой все злобно подшучивали.