Неожиданно он отпустил ее горло, пронзительно взвизгнул, обозвал «шлюхой», и Джесика почувствовала выстрелившую в нее горячую жидкую струю. Резко откинувшись, он направил липкое, обильное извержение прямо ей в лицо, обрызгал волосы. Безжизненные губы Джесики ощутили его отвратительный, мерзкий вкус.
Несчастная девушка не двигалась, не открывала плотно сжатых глаз. Она слышала, как этот ублюдок приводил себя в порядок, одевался, потом собрался уходить. «Тебе следует вымыться, — прорычал он. — И выключи свет перед уходом. А если у тебя возникнет желание рассказать кому-нибудь об этом деле, тебе следует дважды подумать. Я скажу, что ты сама все это устроила, и мне поверят. Все знают, как такие маленькие шлюшки кидаются на каждого мало-мальски влиятельного человека. Все вы, твари, готовы на все, чтобы проползти в закрытую дверь».
Он ушел, и она осталась одна. Джесике надо было собрать все свои силы, чтобы суметь подняться. В конце концов ей удалось встать на окоченевшие ноги и медленно, с трудом дойти до женского туалета. Она молила судьбу, чтобы никто не встретился ей по пути. О Боже, как она страдает! Она терла лицо, несмотря на то, что оно было все в синяках и болело. А волосы? Как бы ей вымыть их? Она протерла волосы мокрым бумажным полотенцем, расчесала, вытерла еще раз. Потом побрызгала дезодорантом из маленького флакончика, который носила в сумке. Но все было бесполезно. Ничто не могло заглушить отвратительный запах. На шее, на теле — везде были видны красные отпечатки его толстых рук. Она густо наложила косметику, но даже это не помогло скрыть следы насилия. В ее голове постепенно утверждалась одна-единственная мысль — поскорее уничтожить все следы, не вспоминать, забыть все, что с ней произошло.
Почти не сознавая, что она делает, Джесика вернулась в студию, нашла на полу разорванные колготки, потом достала из сумки маникюрные ножницы и пошла назад в туалет. Здесь она усердно разрезала колготки на мелкие кусочки и сильным напором воды смыла обрезки. Проделав все это, она задала себе вопрос, как быть дальше. Все улики, которые пригодились бы ей в полиции, уничтожены. Она, конечно, слышала, что если вы намерены обратиться в больницу для освидетельствования, надо сразу отправляться туда, а не думать о том, как бы привести себя в порядок.
Решение пришло к ней сразу, как только она представила все, что могло произойти вслед за этим. Ей не следовало идти ни в больницу, ни в полицию. Ей не следует требовать никакого возмездия. Патриция Блэмонд ни за что не допустит публичного копания в их белье. В тот же момент Джесика поняла, что своей бедой ей не следует делиться и с матерью. Заглянуть после этого в лицо матери будет для нее тягостнее самого насилия. Она всю жизнь будет презирать свою дочь как что-то грязное и развратное.
Джесика взглянула в зеркало, красные пятна все еще оставались, волосы всклокочены. Что говорить о матери, если она и сама теперь презирала себя!
Но ведь не только мать будет презирать ее, но и Дуглас… если она расскажет ему. Дуглас не скрывал своих взглядов по поводу изнасилования и всегда, когда об этом заходил разговор, говорил, что не девушку насилуют, а именно сама девушка так или иначе провоцирует мужчину на насилие. Конечно, бывают и исключения, но это только в тех случаях, когда насилие совершено официально признанным маньяком. Так что относительно Дугласа у Джесики тоже не было никаких иллюзий. Он так же, как ее мать, будет считать ее распутной. Замаранной — и все.
Вот Грег, очевидно, поверит ей… если, конечно, она скажет ему. Он ведь хорошо знал Даррена Праути и догадывался, что это был за человек. И он знал еще, как ведут себя такие люди. Но после этого он тоже не останется с ней таким же, как раньше. Она будет для него подбитым и ободранным птенчиком, и он вряд ли захочет защитить его, скорее воспользуется случаем.
Да, выходит, она совершит страшную, непоправимую глупость, если расскажет об этом кому-нибудь. Кому бы то ни было! Разве не очевидно, что это будет означать только одно: новую боль и новое унижение?