Через четыре недели она обнаружила, что может стать матерью и просто обезумела от этой мысли. Джесика не знала, что делать. Мать? Это исключено. У нее даже не было близкой подруги, с кем бы она могла обсудить свое положение. Совсем одна! Может быть, убежать из дома, вообще из города? Но куда? Могла ли она сказать матери сейчас, что была изнасилована месяц назад? Дугласу? Или Грегу? В ней не было достаточно жизненных сил, чтобы решиться на аборт. Но в то же время она была не настолько глупа, чтобы стать одной из тех матерей-одиночек, которые растят своих незаконнорожденных детей, рассказывая всем о своей любви к этим обездоленным малюткам. Нет, это не для нее!
Дуглас! Она знала, что он готов просить ее руки хоть сегодня. Но он обязательно будет ожидать обряда бракосочетания три установленных месяца. Это будет смешно. Благопристойный Дуглас Фенуик с невестой! А что будет, когда пройдет пять-шесть месяцев! Он никогда не решится и на то, чтобы сбежать с ней, разыгрывая безумную страсть, даже если она попросит его об этом. Нет. Он будет настаивать на пристойной женитьбе, пристойном венчании, пристойной свадьбе.
А вот с Грегом другое дело. Грег не откажется жениться на ней хоть за минуту, принимая во внимание, что она — дочь Патриции, так он был ослеплен роскошью их дома в Уинфилде. И если она намекнет Грегу, что мать настаивает на ее помолвке, с Дугласом, Грег постарается не упустить свой шанс и не потерять ее, наследницу удивительного дворца на бульваре Сансет.
Они обвенчались с Грегом в укромном местечке Лас-Вегаса в заведении странном, но очень необходимом в подобных случаях, где в услуги входили даже обручальные кольца, правда, с минимальным содержанием золота, но зато за вполне приемлемую плату. После этой церемонии новоявленный муж повез ее во второразрядный мотель и одарил ее смущенное тело яростной, почти животной, но удивительно бесстрастной любовью. Оказалось, что второй в ее жизни опыт в любви не отличался от первого. Обнаружилось только два различия. Одно заключалось в размерах орудия любви. И то, которым обладал Даррен Праути, значительно уступало в сравнении с Грегом Наваресом. Ну, а второе отличие она воспринимала теперь уже совершенно бесстрастно и обреченно… если Праути называл ее грубыми словами, то Грег не называл никак… вообще никак. Оказалось, что она вышла замуж за человека, для которого интимная близость была не проявлением любви, может быть страсти, а актом ярости, безумия, даже похоти.
Как только Грег закончил с этим делом, а Джесика не испытала ничего приятного и радостного, он спросил: «Когда-нибудь твоя мать смирится с мыслью, что мы все-таки поженились? Как ты думаешь, есть ли у нас шанс жить с ней в том замке?»
Джесика услышала его вопрос, но он доносился до нее как будто издалека. Она лежала на спине, уставившись в потолок. Что бы сказала ее мать о девчонке, которая вышла замуж за бесчувственного иностранца после того, как другой иностранец надругался над ней? О девчонке, которая вышла замуж в маленькой заброшенной церквушке за человека в запятнанном костюме в то время, как была возможность увидеть вспышки неоновых огней даже при полуденном солнце. Патриция бы, несомненно, сказала, что такая глупая девица заслуживает того, что получила.
Она повернулась на бок, подальше от мужа, пробормотала в ответ на его вопрос: «Может быть». Она не скажет ему, что не собирается встречаться с матерью, даже если Патриция соблаговолит послать ей приглашение.
Раз и навсегда Джесика возненавидела тот мрачный роскошный дом. И кроме того, она ни за что не позволит матери узнать, что за иностранец стал мужем ее дочери. Пусть мать думает, что Джесика сделала прекрасный выбор, и добилась всего, к чему она так упорно стремилась.
Сесиллия позвонила, чтобы поздравить нас с рождением Мэган.
— Как чувствуешь себя в роли матери? — спросила она, и, не дожидаясь ответа, завела речь о своей карьере. — Ты не могла не видеть меня в журналах и по телевидению. Журнал мод назвал меня если не моделью года, то уж точно моделью недели. Мой путь начался, моя звезда засияла.
— Это прекрасно! А что говорит об этом Боб? Он, должно быть, нервничает?
— Ах, Боб! Этот осел — моя головная боль. Откровенно говоря, я не знаю, что с ним делать. Он не хочет заниматься своей собственной карьерой, предпочитает контролировать мою, следит за каждой мелочью в моей жизни — мои фотографии, мой гардероб, моя косметика. Когда я выезжаю на съемки, он настаивает на том, чтобы уложить мои вещи. Ты могла бы поверить в это?