Она была не в состоянии идти на работу в то утро, не могла увидеть Кэтти и Джейсона. Она должна была привести в порядок свои несчастные, побитые щеки. Из ярко-красных они стали фиолетово-коричневыми, и как раз под глазами.
Сколько дней жизни она проводит, зализывая свои раны? Сколько месяцев, лет потребуется ей, чтобы отомстить? Когда же она бросит его? Стоят ли эти мучения того, чтобы что-то доказать матери? Даже рождение ребенка — стоит ли всего этого? И какого отца она даст своему наследнику? Грубого, дикого зверя? Было ли стремление доказать матери ее неправоту, стремление иметь ребенка сильнее, чем ее гордость и разум? Это были стремления, которые губили ее. Но, тем не менее, она не чувствовала в себе силу отказаться от своих намерений.
Продолжая думать о Джесике, я не могла заснуть. Джейсону тоже не спалось. Он повернулся ко мне.
— Апельсины в вазе, действительно, прекрасны. Большие, как грейпфруты. Дать тебе один сейчас?
Я засмеялась в темноте:
— Я думаю, я доживу до завтра.
Тогда он навалился на меня всем туловищем, выдавливая из меня последнее дыхание, пока я не снизошла и не сказала:
— Хорошо, я съем этот проклятый апельсин.
— Вот так-то лучше, — сказал он, но не поднялся, чтобы почистить мне апельсин. Он уткнулся вместо этого мне в шею и сказал: — Завтра я еще собираюсь взглянуть на их торговые центры. Почему бы тебе с утра не пойти проведать Джесику?
Он тоже думал о Джесике. И второй раз за этот вечер я поняла, почему Генри Шмидт выбрал Джейсона своим другом. Генри Шмидт действительно умный человек.
Она решила не ходить на работу в это утро снова, поэтому прикинулась спящей, пока Грег не ушел из дома. Затем прямо в ночной рубашке она проскочила в кухню, где нашла записку, которую он оставил. «Этим вечером у Джейн и Джо будет вечер в честь Кэтти и Джейсона». Это было все, что он написал. Ни слова о том, что он видел ее разбитое лицо, ни вопроса, будет ли она на вечере у Тайсонов.
Она постарается пойти. Она обязательно пойдет, замажет синяки косметикой, наденет большие черные очки. В конце концов, это не так необычно, быть вечером в темных очках. Многие так делают. Это же Голливуд.
Весь вопрос в том, готова ли она видеть Кэтти? Сможет ли она вынести эту встречу? Кэтти не только смотрела в упор своими зелеными глазами, а могла читать мысли и заглядывать в душу. У Кэтти нюх, она ясновидящая.
Джесика налила чашку кофе. Это был весь ее завтрак. Затем она решила положить белье в стирку, отделила белое от темного, положила белое в машину, подождала, пока она наполнится водой, насыпала порошка. Пока белое белье стирается, она может выпить кофе и прибраться в почти пустой гостиной.
Когда она доставала пылесос из ванной, в дверь позвонили, что очень удивило ее. Никто не ходил к ней. Вероятно, это пришел почтальон. Она подождала, может быть, перестанут звонить и уйдут.
Позвонили снова. Нужно было ответить, чтобы избавиться, кто бы это ни был. Закрыв лицо руками, она выглянула в щелку: Кэтти! Забыв о лице, она опустила руки, широко открыла дверь:
— Кэтти! Кэтти!
В какой-то момент мне показалось, что Джесика не пустит меня. Однако она пустила, постаралась улыбнуться, но я пришла в ужас от ее вида. Было уже одиннадцать часов утра, а Джесика все еще была в ночной рубашке, болезненно худая, с нечесаными волосами и разбитым лицом. Вокруг глаз все было разукрашено. Непроизвольно моя рука потянулась, чтобы погладить ее больное милое лицо. Но она быстро инстинктивно закрыла щеки руками и начала объяснять:
— Я попала в аварию.
У меня перехватило в горле. В глазах стояли горячие слезы: «Ах, Джесика! Как же так?»
Мы сидели в кухне за старым дубовым столом.
— Ах, Кэтти, ты не представляешь, какое облегчение рассказать об этом кому-то близкому.
— Но, Джесика, я никак не могу осмыслить все это. Я не могу понять, почему ты вышла замуж. Ты была беременна и не могла рассказать матери. И она никогда не узнает, что тебя изнасиловали. Я понимаю, какие чувства ты испытала к Грегу. Ты знала, что не любишь его, но ты была к нему привязана, и тебе казалось, что ты сможешь полюбить его. Но потом родился мертвый ребенок. К этому времени ты поняла, что в действительности представляет из себя Грег — животное, ни капельки не любящее тебя. Но почему же ты осталась замужем за ним?
— Я все тебе объяснила, — голос ее снова взволнованно зазвенел.
— Я не могу признаться матери, что совершила еще одну ошибку. Что она снова была права, а я снова ошибалась. Как ты не можешь понять? И мать ждет единственного — чтобы я признала свою глупость и приползла к ней на коленях! Я не могу сделать это уже в который раз! Просто не могу!