— Джесика, разве это причина для того, чтобы так жить, чтобы так мучиться с Грегом?! Даже если бы он и не распускал рук, — я жестом показала на ее лицо.
— Я не думаю, что он сделал это преднамеренно, — возразила она. — Это… просто так он выражает свою любовь.
— Любовь?
— Просто он так любит. Секс всегда проявление грубости, животной страсти для него. Он всегда делает так. Он не умеет иначе, — она снова осторожно прикоснулась к лицу.
Я пришла в бешенство.
— Но это о многом говорит. Может быть, в следующий раз он разобьет тебе нос или челюсть. Или убьет тебя, в конце концов! Я не думаю, что это приносит тебе радость. Просто ты вынуждена делать это.
— Мне нужен ребенок.
Мне стало плохо. Мне нужно было убедить ее, что это не самый лучший путь, что она убивает себя.
— Боже, а что потом? Ты же можешь выйти замуж по любви, за порядочного любящего, мужчину и жить нормально вместо этой уродливой жестокой жизни.
— Этого никогда не будет. Разве ты не понимаешь? Я должна подождать, пока Грег станет звездой, пока я не рожу ребенка, чтобы доказать матери, что я на что-то гожусь. И только потом я смогу уйти от него… гордо, а не на коленях.
— Но ты можешь не склоняться и сейчас. Ты же не ребенок. Ты можешь решиться и сказать им обоим, чтобы они убирались ко всем чертям: и мать, и Грег! Сейчас же XX век, а не XVIII, в конце концов!
— Тебе легко так рассуждать, Кэтти. Ты сильная. А у меня сейчас хватает сил только на такую жизнь. Я вынуждена жить здесь, смирившись со всем, даже с сожительством с Грегом… если это принесет мне ребенка. Я должна все вынести, чтобы доказать матери.
— Мне не понять этого, — устало сказала я.
Она откинулась, как будто я ударила ее, причинила ей боль.
— Что ты не можешь понять?
— Я не могу понять, что ты живешь с Грегом, доказывая матери, что ты не совершила ошибку. Или что ты вынуждена ложиться с ним в постель, хотя то противно и безнравственно, только потому, что ты хочешь родить от него ребенка.
Рот Джесики дернулся в принужденной улыбке.
— Ты всегда была психологом-любителем.
— Откровенно говоря, не надо быть большим психологом, чтобы определить, как ты живешь, почему ты оказалась в такой ситуации, почему ты позволяешь Грегу унижать тебя физически, а матери — морально. Я думаю, это совершенно очевидно каждому при очень небольшой проницательности. Джесика, ты хочешь, чтобы тебя наказали.
Ее лицо исказила мука, руки скользнули по нечесанным волосам.
«Боже, — подумала я. — Может быть, я сказала не те слова? Может быть, я играю роль психолога-любителя и приношу больше вреда, чем пользы?»
— Почему, Кэтти? Почему я хочу быть наказанной?
Я не была уверена, стоит ли продолжать. Но, сказав уже и так слишком много, я не могла выбирать.
— Я думаю, тебе следует лучше узнать себя, Джесика глубже проникнуть в свое собственное «я». Ты хочешь, чтобы тебя наказали, потому что ты думаешь, что ты плоха, что ты недостойна.
Джесика успокоилась, во всяком случае, внешне. И у меня было чувство, что все, что я говорила, не было впустую. Она поставила кофейник на огонь, достала чашки с блюдцами, молочник, наполнила его из полупустой бутылки, которую достала из холодильника.
— Мне кажется, я плод привычек или воспитания, — она улыбнулась мне, как будто извиняясь. — Дочь своей матери, которую ты знаешь, — сказала она с горькой усмешкой.
— Тебе не следует извиняться. Ты все делаешь правильно. Ты порядочная женщина. — Я не могла оставить ее одну. — Ты — леди, хороший человек, умница — и нет причин наказывать тебя. Что ты такого сделала? Чем заслужила такие оскорбления?
— Но я никогда не говорила, что хочу быть наказанной. Это твоя идея.
Она разлила кофе по чашкам и села.
— Кроме того, я вовсе не всегда поступала правильно. Я обманула Грега. Так ведь? Это самое плохое, что может сделать женщина — обмануть мужчину таким образом: я вышла за него замуж, будучи беременной от другого мужчины, убеждая его, что он — отец ребенка. Да и замуж-то вышла за него без любви. Это тоже ужасно, правда?
— Может быть, этого бы не произошло, если бы он любил тебя? Но ведь очевидно, что этого не было и нет. Он женился на тебе из-за твоей матери и ее денег. Это искупает твою вину.
Но она не слушала меня. Она думала о чем-то постороннем.
— Моя мать тоже никогда не любила меня. Единственный, кто меня любил, был отец, но он умер. Может быть, именно из-за отца мать не любила меня. Она всегда так отзывается о нем… отвратительно. Один раз она говорила, что он был упрям, дик, своенравен. В другой раз отозвалась о нем как о слабом, безвольном, нерешительном человеке. Это звучало так, как будто она говорила о разных людях. Все так путано, противоречиво. Она всегда говорила о нем с обидой. А я — его дочь. Поэтому она была обижена и на меня.