Меня душит совесть. Вместо нормального детства малышка вынуждена терпеть мою работу и хождение по офисам клиентов. И ничего другого я ей предложить пока не могу. Нам бы как-то продержаться до весны, когда её примут в ясли…
Наспех одеваю дочку и выношу на улицу. Качаю на руках, как она любит, но Наденька не успокаивается. Бросаю взгляд на вагончик-офис, мысленно упрашивая Шевчука поторопиться. Сноб сказал, что у него мало времени. Что они там так долго обсуждают? Он же ещё при мне начал прощаться.
Дрожу. Мне не холодно, это всё нервы… Глупо обижаться. Он тут хозяин, что хочет, то и делает. Но почему он меня отфутболил, даже не взглянув на наброски и не поговорив со мной по сути?
Словно чувствуя моё настроение, малышка выкаблучивается, выгибает спинку, размахивает ручками. Стягивает с себя шапку и со злостью бросает на землю. Нашкодив, наконец успокаивается и рассматривает ярко-розовое пятно в грязной луже.
Когда хлопает дверь вагончика и слышатся шаги, решаю, что Шевчук наконец освободился, и мы можем ехать. Наспех вытираю дочери заплаканное личико.
- Всё, уже едем домой. Будем кушать и спать, – приговариваю, отвлекая от неприятных действий салфеткой. – Сейчас посажу тебя в коляску, спасу шапочку из лужи – и сразу поедем.
Оборачиваюсь. Но вместо добродушного лица Виктора Дмитриевича натыкаюсь на хмурый взгляд чёрных глаз.
- Мы раньше встречались? Твоё лицо кажется мне знакомым, – спрашивает с ходу. Я даже удивиться не успеваю.
- Да, – растерянно киваю. – Почти полтора года назад, в начале лета, в столице. Вы помогли мне добиться, чтобы у дочери взяли анализ ДНК. Я хотела поблагодарить вас, но не успела. Пока оформили документы, вы уже уехали. Спасибо вам. Лучше позже, чем никогда, – тараторю, опасаясь, что он меня перебьёт, и я не успею договорить.
- Не помню. Я тогда многим помогал по мере возможности, тяжёлое было для всех время.
- Спасибо, – повторяю ещё раз, вкладывая в это короткое слово очень много эмоций.
- И? Какой был результат? Нашли? – челюсти двигаются напряжённо. Видно, что ему эта тема даётся нелегко.
- Сашу нашли, опознали только по ДНК… – я не хочу плакать, но остановить слёзы не получается. Они льются, словно с цепи сорвались. Мне так больно, словно всё это было вчера. – Похоронила его…
- Мне очень жаль, – произносит и замолкает.
Мгновения сменяются одно за другим, а он всё молчит… Я же будто снова проживаю прощание и похороны. Кажется, именно в тот день я умерла…
До того теплилась надежда. А когда увидела обгоревшее до неузнаваемости тело, когда хмурые парни в камуфляже опустили заколоченный гроб в заранее заготовленную яму и начали засыпать землёй, отнимая у меня любимого навсегда, наступил конец света…
- Как дочку зовут? – нарушает молчание Долинский.
- Надя, Надежда…
- Красивое имя…
Киваю.
- Сколько ей?
- Год и семь.
Он как-то странно тяжело вздыхает, издавая звук, похожий на стон.
- Идём, покажешь свои наброски, – бросает как бы между прочим и направляется в сторону офиса. – Девочку с собой возьми, чтобы не плакала.
Прижимаю дочку и, оставив коляску, почти бегу за странным мужчиной, опасаясь, что он передумает. В приёмной сталкиваемся с Шевчуком, который что-то рассказывает секретарше.
- Витя, ладно, давай я гляну, что вы хотели мне показать, – говорит на ходу и первым заходит в кабинет.
Шеф делает многозначительное лицо и подмигивает.
Не понимаю. Это он упросил хозяина, пока я с Надюшей стояла на улице? Или Долинский по другой причине решил дать мне шанс?
Опускаю дочку на пол и молюсь, чтобы она ничего не натворила. А сама тычу флешку в приёмник и вывожу картинки на большой экран. Стресс зашкаливает.
Стоит мне начать показывать и сбивчиво объяснять, что к чему, как Надюша находит развлечение – принимается выдвигать и задвигать ящики. Поначалу её действия кажутся безобидными, она лишь создаёт шум, мешающий мне говорить. Но затем дочка решает изучить содержимое ящиков, и на пол летит папка с бумагами.
- О, нет, это делать нельзя! – мгновенно реагирует хозяин и быстрее меня оказывается возле нарушительницы порядка.
Надюша замирает, личико кривится – сейчас заплачет. Бормочу извинения, пока Долинский кладёт папку обратно и закрывает ящик. Протягиваю руки, чтобы взять малышку. Но хозяин подхватывает её и очень мягко говорит:
- Посидишь у меня на ручках, пока мама мне картинки показывает? Посмотрим их вместе?
- Серый, давай я её возьму, чтобы не мешала тебе, – предлагает Шевчук.
Я бы не отказалась от помощи шефа с самого начала, но он не предложил, а я не решилась попросить.
- Нормально всё, Вик, она не против.
Надюша и вправду соглашается, передумывает плакать и начинает исследовать стол. На нём обнаруживается связка ключей, которая тут же привлекает её внимание, и ненадолго в кабинете устанавливается тишина.
- Продолжай, она занята делом, – мужчина снова говорит на удивление мягко.
Долинского подменили?
Происходящее выбивает меня из колеи. Тест на стрессоустойчивость я определённо снова провалила. Листаю картинки и блею что-то невнятное.
- Знаете что? Скиньте мне, я посмотрю в спокойной обстановке. Два последних варианта мне однозначно не нравятся. А до того было пару неплохих, о них можно подумать. Витя, я позвоню, потом ещё поговорим.
Внутренне ликую. Это не отказ, у меня ещё есть шанс!
- Сергей Мирославович, приехали из газовой службы, вас требуют, – в кабинет заглядывает секретарша.
Он вскакивает и уходит, кивая нам на прощание.
-----------------------
[1] Ноунейм (от англ. no name – без имени) – никому не известный человек.
Глава 4
Долинский подписывает с Шевчуком контракт после двух встреч, которые выматывают меня психологически настолько, что в глубине души я начинаю мечтать, чтобы этот странный мужчина всё-таки настоял на работе с Максом, а моё общение с ним было сведено к минимуму. Я уже ничего не хочу… Все мои амбиции уничтожены, самомнение растоптано. Я ни за что не справлюсь…
Даже всегда спокойный и миролюбивый Виктор Дмитриевич под конец второй встречи теряет терпение и повышает на отельера голос.
Что говорить обо мне? Я – как один сплошной оголённый нерв.
В итоге мы уходим, хлопнув дверью, а на следующий день шеф едет к Долинскому сам и возвращается с подписанным контрактом. И я даже не знаю, радоваться мне или огорчаться. Потому что не уверена, что смогу выдерживать крики, оскорбления и психологический прессинг этого чудовища… И даже тот эпизод с Надюшей, когда его ненадолго будто подменили, уже почти стёрся из памяти под влиянием стресса.
Мне очень нужен этот заказ, но его цена кажется слишком высокой.
На рефлексию времени нет. В договоре прописаны почти не реальные сроки. И я работаю. Целыми днями, а когда остаются силы, то и ночами.
За Надюшей присматривает соседка по общежитию. Надеясь на прибавку к зарплате, обещаю ей золотые горы. Впрочем, допускаю и то, что снобу опять вожжа под хвост попадёт – и он забракует мою работу, заявит, что я слила в унитаз его драгоценное время и вообще не заплатит денег…
К первому дедлайну я устаю нервничать и бояться. Как будет, так будет. Я сделала всё, что смогла. Если этого психа не устроит моя работа, то…
А что, собственно, то? Что я, рядовой и почти бесправный дизайнер, могу? Я даже рта не раскрою, чтобы выразить вслух обиду и возмущение. Разве что могу поплакать в туалете и ночью в подушку… Так она у меня и без того почти не просыхает.
Приезжаем, как обычно, вовремя. Но в кабинете Долинского застаём только голубоглазого блондина, к которому Шевчук тут же бросается обниматься. Путём несложных умозаключений прихожу к выводу, что он – третий соучредитель фирмы, где я работала на складе.
Естественно, шеф не считает нужным меня с ним знакомить. Хоть Виктор Дмитриевич очень добр ко мне, субординация – вещь непреложная. А я тут почти никто, тень, малозаметное приложение к грандиозному проекту. Всего лишь исполнитель…