«Внимание! Говорит Москва! Работают все радиостанции Советского Союза! Сегодня, 1 декабря, в Ленинграде, в Смольном, совершено злодейское убийство…»
Иван замер. Он знал, что услышит дальше.
«…члена Политбюро ЦК ВКП(б), секретаря ЦК и Ленинградского обкома ВКП(б), любимца партии и всего советского народа — Сергея Мироновича КИРОВА!»
В коридоре повисла гробовая тишина, которую через секунду разорвал чей-то сдавленный крик: «Не может быть!» Затем все зашумело, заговорило разом, в голосах слышалось недоумение, ужас, неверие.
Иван подошел к окну. Город за окном будто вымер. Люди застыли на улицах, столпились у репродукторов. Потом пошел снег — крупный, тяжелый, будто сама природа оплакивала случившееся.
В институте на следующий день был стихийный митинг. Студенты и преподаватели, с бледными, потрясенными лицами, клялись отомстить «врагам народа». Говорили о происках троцкистов, зиновьевцев, фашистских агентов. В воздухе витали гнев и страх — странная, удушающая смесь.
К Ивану подошел Леша. Его добродушное лицо было искажено яростью.
— Сволочи! — срывался его голос. — Такого человека! Убить! Да их всех к стенке поставить надо!
Иван смотрел на него и видел в его глазах не только гнев, но и животный, неподдельный страх. Страх перед невидимым, непонятным злом, которое пришло в их упорядоченный мир.
— Успокойся, Леша, — тихо сказал Иван. — Все будет хорошо. Власть разберется.
Он не мог сказать ничего другого. Он не мог объяснить, что эта смерть — лишь первый акт великой трагедии. Что волна арестов и подозрений уже набирает силу. Но он знал и другое — для таких, как они, для ученых, врачей, рабочих, главным щитом останется их работа. Их реальный, осязаемый вклад в будущее страны. Под угрозой были лишь террористы. Настоящие враги нации. И система должна была ответить. И она ответит. Иван, помня курс истории — знал, что «Большой террор», это не про борьбу с народом, а про борьбу с врагом. Хотя ему и сложно в это верилось.
Вечером он снова стоял у окна. Город погрузился во тьму и тишину комендантского часа. Снег продолжал идти, застилая белым саваном крыши, тротуары, трамвайные пути. Огни Невского проспекта погасли.
Контраст был оглушительным. Вчера — спасенный ребенок, триумф науки, личное счастье. Сегодня — смерть, страх и тяжелая, давящая тень, легшая на весь город. На всю страну.
Он мысленно перебирал планы: диссертация, капельница, пенициллин, новые лекарства. Это был его фронт. Его способ сражаться. И он не собирался отступать.
Глава 24
Ритмы новой эпохи
Первые дни декабря выдались на удивление тихими, словно огромный город, оглушенный трагедией в Смольном, затаился, замер в ожидании. Но жизнь, вопреки всему, брала свое. Снег, шедший в ту роковую ночь, укрыл Ленинград пушистым, немым саваном, а к утру превратился в привычную зимнюю грязь под ногами тысяч спешащих по своим делам людей. Шок постепенно рассасывался, уступая место будничной суете, в которой, однако, теперь постоянно присутствовал легкий, почти неосязаемый привкус тревоги. Он витал в воздухе, читался в быстром, чуть исподлобья взгляде прохожих, слышался в приглушенных интонациях разговоров.
Иван стоял у окна в лаборатории Ермольевой, глядя, как дворник сгребает снег. Внутренний циник, Горьков, скептически отмечал: «Ну вот и началось. Теперь понесется». Но Лев Борисов, уже прочно сросшийся со своей новой сущностью, гнал эти мысли прочь. Его миссия не терпела паники. Она требовала действия, упорства, холодного расчета. И первые плоды их титанического труда уже зрели здесь, в стерильной прохладе лаборатории.
Успех со спасением мальчика Сережи был не единичным чудом, а прорывом, который нужно было превратить в систему. Под строгим, взыскательным взором Зинаиды Виссарионовны Ермольевой и при ежедневном кураторстве Ивана, в изолированном бараке больницы им. Мечникова начались плановые клинические испытания «Крустозина». Двадцать пять человек с тяжелейшими формами инфекций, которых традиционная медицина 1934 года уже списала со счетов, стали первыми солдатами в этой битве.
Это была не парадная картина триумфа, а суровая, ежедневная работа. Иван, Катя и дежурившие с ними медсестры проводили у коек долгие часы. Они боролись не только с болезнью, но и с собственными страхами.
Одним из пациентов был не молодой рабочий с завода «Красный выборжец» с обширной флегмоной бедра. После второй инъекции у него внезапно поднялась температура, появилась крапивница. Катя, заметившая это первой, с тревогой посмотрела на Ивана.