— Ну, Лев Борисович, похоже, ваши идеи дошли до самых нужных кабинетов. Теперь дело за малым — воплотить их в металле, стекле и химических формулах. И сделать это быстрее, чем грянет гроза.
Иван молча кивнул. Он понимал лучше любого другого, как мало у них было времени. Но теперь у него за спиной была не только лаборатория Ермольевой, но и мощь Военно-медицинской академии. Игра выходила на совершенно новый уровень.
Шел декабрь. И по мере приближения Нового года в жизни города, несмотря ни на что, начали происходить перемены к лучшему. Главной из них, затмившей даже слухи и тревоги, стала отмена карточной системы. Историческое постановление, которое должно было вступить в силу 1 января 1935 года, обсуждалось повсюду — в очередях, в трамваях, в институтских коридорах.
В один из предпраздничных дней Иван, Катя, Сашка и его новая знакомая, медсестра Варя, отправились в центральный гастроном. Атмосфера здесь разительно отличалась от обычной. Не было той давящей безнадежности, что витала в очередях за скудным пайком. Люди, сбившись в кучки, с оживленными, даже счастливыми лицами, рассматривали витрины, где появились большие ассортименты колбасы, сыра, сливочного масла, конфеты в ярких обертках.
— Смотри, Лёв, колбаса «Краковская»! — восторженно тыкал пальцем Сашка. — А вон сыр новый!
Варя, румяная, с сияющими глазами, держала его под руку.
Иван наблюдал за этой сценой и чувствовал сложную гамму чувств. Он знал, что это лишь короткая передышка, что впереди страшные годы, каких-то пару лет. Но вид этих простых, искренних радостей заставлял его сердце сжиматься. Он боролся не с абстрактным будущим, а за право этих людей на вот такие простые, человеческие моменты.
Вечером того же дня в общежитии царила неразбериха, пахло хвоей и домашним печеньем, которое кто-то принес из дома. Леша, исполненный важности, карабкался на табуретку, пытаясь водрузить на макушку скупой елочки самодельную картонную звезду, покрашенную серебрянкой. Сашка и Варя, смеясь, помогали ему, запутавшись в гирлянде из цветной бумаги.
Иван и Катя стояли в стороне, наблюдая за этой суетой. По маленькому, потрескивающему репродуктору транслировали праздничный концерт. И вдруг музыка смолкла, и в эфире раздались торжественные фанфары, а затем — голос диктора, объявивший о новогоднем обращении от имени партии и правительства. Для всех собравшихся это было в новинку — традиции ежегодного обращения еще не сложилось. Все замерли, слушая. Говорили о достижениях, о победах, о светлом будущем.
Для Ивана это был еще один знак — страна входила в новую эпоху, с новыми ритмами, новыми символами. Эпоху, которую он должен был изменить.
Новый год они встречали в двух местах одновременно. Сначала — тихий, душевный ужин в квартире Борисовых. Стол ломился от яств — тут была и селедка «под шубой», и холодец, и картофельные котлеты, и даже собственноручно приготовленное Анной Борисовной печенье. Борис Борисович, сняв китель и оставаясь в домашней косоворотке, был необычайно мягок. Он поднял бокал.
— За 1934-й, — сказал он, обводя взглядом Ивана, Катю, Анну и Марью Петровну — Год наших великих свершений. И за 1935-й, который, я уверен, будет еще лучше.
Все чокнулись. Иван смотрел на лица своих близких — родителей, любимой женщины — и чувствовал себя частью этого мира, этой семьи, этой эпохи. Не пришельцем, не наблюдателем, а действующим лицом.
Около одиннадцати они с Катей ушли, сославшись на дежурство в лаборатории. На улице был лютый, по-настоящему новогодний мороз. Воздух звенел от тишины и холода. Город затих, лишь кое-где в окнах мигали огни.
В лаборатории Ермольевой их ждал Миша. Он, как всегда, углубился в расчеты, но на столе рядом с микроскопом скромно стояла бутылка советского шампанского и три мензурки.
— Для стерильности, — смущенно пробормотал он в ответ на улыбку Кати.
Когда на Спасской башне пробили куранты, они подняли свои необычные бокалы.
— За науку, — сказал Миша.
— За жизнь, — добавила Катя.
— За будущее, — заключил Иван.
Он подошел к окну лаборатории, выходившему на темный, засыпающий город. Где-то там гремели салюты, люди обнимались, пели песни. А здесь, в тишине лаборатории, пахшей спиртом и надеждой, рождалось то, что должно было перевернуть мир.
«1934-й закончился, — думал Иван. — Киров, страх, первая паника — остались позади. Жизнь берет свое. Шприцы, капельницы, пенициллин… Это только начало. Впереди — 1935-й. Год, когда наша маленькая лабораторная победа должна стать победой для всей страны. Пришло время для „Большой Музыки“».