— Лидерство, Катя, — устало ответил он, — это не про то, чтобы все любили. Это про то, чтобы принимать решения, за которые потом не стыдно. Даже если они кажутся жестокими. Даже если ты при этом ошибаешься.
Он чувствовал тяжесть этой ответственности. Но он чувствовал и ее необходимость.
На следующее утро их ждало долгожданное событие — выпускной.
Торжественное заседание в актовом зале ЛМИ было выдержано в строгих, но праздничных тонах. На стенах — портреты вождей и красные знамена. На сцене — президиум из ректората, деканов и почетных гостей, среди которых Иван с гордостью узнал Жданова и Ермольеву. Студенты, постриженные, вымытые и непривычно нарядно одетые, сидели по курсам, стараясь сохранить серьезность, но не в силах скрыть волнения.
Ректор, профессор с седой бородкой, говорил о долге советского врача, о достижениях отечественной медицины, о великом доверии, которое оказывает им страна. Иван слушал, и в его душе боролись два чувства. Циник из 2018 года ехидно усмехался: «Ну вот, получил свой диплом. Только знаний твоих хватит на десять таких институтов». Но другая часть его, Лев Борисов, чувствовала нечто иное — гордость и причастность. Он прошел этот путь. Он сдал эти экзамены, пусть и с легкостью, недоступной другим. Он стал частью этого цеха, этой корпорации под названием «советская медицина».
И вот настал кульминационный момент.
— С отличием и занесением в Книгу почета института, — голос декана гремел под сводами зала, — диплом врача получает… Борисов Лев Борисович!
Гром аплодисментов. Иван поднимался на сцену, ловя на своем пути сияющие лица Кати, Сашки, Миши. Он пожимал руку ректору, принимал из его рук толстый, картонный диплом с гербом СССР. В этот момент он поймал взгляд Жданова. Тот не аплодировал, лишь слегка кивнул, и в его глазах Иван прочитал: «Ну вот, формальности соблюдены. Настоящая работа ждет впереди».
Они выходили из актового зала на залитую солнцем улицу. Кричали «Горько!», хотя свадьба была уже позади. Обнимались, хлопали друг друга по спинам. Сашка, уже получивший свой диплом (без отличия, но для него это не имело значения), схватил Вару на руки и кружил посреди толпы, пока та визжала от восторга. Леша, сияя, жал всем руки, повторяя: «Врачи, мы врачи!».
Но главное празднование ждало их вечером, в их родном, уже почти покинутом общежитии. Комнаты были полупустыми, вещи собраны в чемоданы и ящики для переезда в новые квартиры и общежития для ординаторов. Но в этот вечер общежитие ожило в последний раз.
В огромной, пустующей комнате, освобожденной под танцы, сдвинули столы. На них появилось то, что студенты-медики могли позволить себе в 1935 году: хлеб, колбаса, соленые огурцы, вареная картошка с селедкой и зеленым луком, и главный деликатес — несколько бутылок портвейна и советского шампанского, добытых Сашкой. Включили патефон. Зазвучали танго, фокстроты и «Кирпичики».
Иван и Катя, не сговариваясь, пришли сюда. Это был их последний вечер в этом мире, который стал для них первым домом в новой реальности. Они танцевали, прижавшись друг к другу, под медленную, грустную мелодию. Вокруг них кружились такие же пары. Сашка с Варей отплясывали какую-то залихватскую пляску, вызывая хохот и аплодисменты. Леша, раскрасневшийся, пытался рассказать тост, но сбивался, и все дружно подхватывали.
Иван смотрел на эти лица. На этих мальчишек и девчонок, которые завтра разъедутся по разным концам огромной страны, чтобы спасать жизни. Он думал о том, сколько из них уцелеет в грядущих жерновах истории. И он знал, что сделает все возможное, чтобы это число было больше.
— Спасибо, — тихо сказала Катя, прижимаясь к его плечу.
— За что?
— За то, что ты был здесь. Со мной и со всеми нами.
В ту ночь они последний раз спали в своих старых комнатах в общежитии. Наутро, собрав последние вещи, они навсегда закрыли за собой дверь.
А потом началось их свадебное путешествие. Краткое, но ставшее для них обоих тем самым мостом между прошлой и новой жизнью. Они поехали в Карелию. Не на курорт, а просто на берег Ладоги, в маленький домик, нанятый у местных рыбаков.
Неделя показалась им вечностью. Они спали до полудня, варили на костре уху из только что пойманной рыбы, часами лежали на огромных плоских валунах, греясь под непривычно ласковым северным солнцем. Они молчали, слушая, как ветер играет в соснах, и этого молчания было достаточно. Вода в озере была ледяной, даже в августе, но они купались, с визгом выбегая на берег и растираясь грубым полотенцем.
В одну из таких ночей, когда закат растянулся над Ладогой на полнеба, окрашивая воду и скалы в багровые и золотые тона, Иван обнял Катю.