После демонстрации, когда большинство сотрудников разошлось, Иван остался с Неговским в опустевшем подвале.
— Володя, ты сделал, честно говоря, невозможное. За такой короткий срок…
— Время не ждет, Лев Борисович, — Неговский снял очки и устало протер переносицу. — Вы же сами постоянно говорите: большая война не за горами. Нам нужны методы, которые будут работать не в стерильных операционных, а в окопах, в полевых госпиталях, под огнем. А это… это будет работать.
Иван смотрел на горящие фанатичным огнем глаза Неговского и видел в них отражение самого себя, того, кем он стал в этом мире. Не просто выживающего «попаданца», а созидателя, человека, который не бежит от истории, а пытается ее изменить.
Следующий день был выходным, и они с Катей посвятили его прогулке. Сентябрьское солнце, уже не палящее, а ласковое, золотило купола Исаакиевского собора и позолоченные шпили, отражаясь в темной воде каналов. Они шли по набережной Мойки, и Иван снова, как завороженный, смотрел на отражение дворцов в воде, на причудливые мостики, на гранитные парапеты.
— Красиво, — тихо сказала Катя. — Как будто город надел свой самый дорогой, золотой наряд перед долгой зимой.
— Да, — Иван вдруг с неожиданной силой вспомнил свой родной город из 2018 года — серый, замызганный, с вечными пробками, унылыми панельками и ощущением безысходности. А здесь… Здесь была гармония, пусть и с трещинами. Величественная архитектура, широкие реки, строгие линии проспектов. И люди, которые, несмотря на все трудности и страх, искренне верили в светлое будущее и строили его своими руками.
Они зашли в Летний сад, недавно восстановленный после разрушительного наводнения 1924 года. Он сиял свежестью, ухоженностью. Аллеи, украшенные беломраморными скульптурами, идеально подстриженные газоны, шуршащая под ногами листва.
— Знаешь, — задумчиво произнес Иван, глядя на статую нимфы, — мне кажется, я начинаю понимать, что такое та самая «русская душа», о которой столько говорят. Она не в тоске и обреченности, как многие думают. А в этой удивительной способности восстанавливаться, отстраивать заново, возрождаться из пепла после любых катастроф. Не сдаваться. Не прогибаться.
Катя посмотрела на него с легким удивлением.
— Ты так… проникновенно говоришь. Раньше за тобой такого не замечалось. Ты всегда был больше человеком дела.
— Раньше… — Иван тяжело вздохнул, глядя вдаль, где за деревьями виднелась гладь Невы. — Раньше я был другим. — Он не мог рассказать ей всю правду, но мог делиться чувствами, и это было облегчением. — Я был одинок. По-настоящему. А здесь… у меня есть ты. Есть друзья, за которых я знаю, что они готовы жизнь отдать. Есть дело, которое нужно, которое меняет мир к лучшему. И этот город… Он стал мне родным. Я чувствую его камни, его воду, его историю.
Они вышли к Неве. Широкий, мощный простор, свинцовая вода, несущая первые желтые листья, устремленные в высокое осеннее небо, шпили Петропавловки и Адмиралтейства: все это завораживало и наполняло душу странным, торжественным спокойствием.
— Я счастлив, Катюш. По-настоящему. Здесь и сейчас.
Она прижалась к его плечу, и он почувствовал, как она улыбается.
— И я.
В понедельник Иван отправился в больницу им. Боткина, но не с официальным визитом, а инкогнито, надев простой белый халат. Ему хотелось увидеть, как его разработки работают в реальных условиях, без показухи и подготовки.
Пройдя по длинным коридорам, он видел, как в палатах медсестры ловко и привычно пользовались одноразовыми шприцами. В хирургическом отделении он застал перевязку: молодой врач обрабатывал обширную гнойную рану, используя хлорамин Б, а затем накладывал повязку. Все делалось четко, быстро, стерильно.
— Доктор, разрешите поинтересоваться, — обратился Иван к врачу, пока тот мыл руки. — Как новые шприцы в работе?
— А вы кто? — врач настороженно посмотрел на него, не видя опознавательных знаков.
— Студент, практикант из ЛМИ, — соврал Иван.
— А, — врач успокоился и даже улыбнулся. — Шприцы это вещь! Удобно, стерильно, быстро. Раньше на обработку стеклянных шприцев и игл после каждого больного уходило минут тридцать. Сейчас же достал из стерильной упаковки, сделал укол, выбросил в спецконтейнер для переработки. И главное, что нет этого вечного страха, что где-то не достерилизовал. Спишь спокойно.
В соседней палате Иван увидел больного, которому капельным путем вводили физиологический раствор. Система, та самая, прототип которой он когда-то собирал в больничном подвале, работала безупречно, капля за каплей возвращая человеку жизнь.