В июне в Ленинград прибыла делегация из США. Джон Смит, глава группы, был полной противоположностью де Бугенвилю: сухой, подтянутый, с короткой стрижкой и взглядом бухгалтера, высчитывающего прибыль. Его интересовали не личные амбиции учёного, а голая выгода.
Встреча была короткой и деловой. Смит, не тратя время на любезности, сразу перешёл к сути.
— Доктор Борисов, мы готовы заключить контракт на поставку «Крустозина-Э». Но нас интересует полная технология. Мы предлагаем схему «слепого патента». Вы передаёте нам все данные. Мы платим. Никто, кроме нас, об этом не узнает. Сумма сто тысяч долларов. На личный счёт в Швейцарии. Никаких рисков.
Иван сидел напротив него, и его начинало тошнить от этого цинизма. Сто тысяч… В его прошлой жизни он столько не видел бы за всю жизнь. Здесь это было состояние, гарантия безбедной жизни где угодно.
— Мистер Смит, — голос Ивана прозвучал тихо, но в кабинете стало тихо, как в гробу. — Вы предлагаете мне стать предателем. В моей стране это самое страшное слово, какое только есть. Я не продаю свою Родину. Ни за какие деньги. Разговор окончен. Пожалуйста, покиньте мой кабинет.
Смит не ожидал такого. Его лицо дрогнуло.
— Доктор, подумайте…
— Я сказал, всё окончено! — Иван встал, и его взгляд заставил американца невольно откинуться назад. — Секретарь проводит вас.
Когда дверь закрылась, Иван несколько минут сидел, сжав кулаки. Его трясло от ярости. Не от предложения, а от того, что кто-то мог подумать, что он способен на такое. Он был советским учёным. И он гордился этим.
В тот же вечер Иван поехал к родителям. Он застал отца одного в кабинете, тот работал над какими-то бумагами.
— Отец, мне нужно поговорить с тобой.
Борис Борисович отложил перо.
— Что случилось, сынок? Опять эти иностранцы достают?
Иван рассказал о предложении Смита. Лицо отца стало суровым.
— Правильно сделал, что послал его подальше. И правильно, что пришёл ко мне. — Он помолчал, закуривая папиросу. — Кстати, хотел семье сообщить в воскресенье, но скажу тебе первому. Меня утвердили в новой должности. Я теперь заместитель начальника Отдела по борьбе с хищениями социалистической собственности и спекуляцией. ОБХСС, короче говоря. Так что с этими «дельцами» мы теперь разберёмся по-служебному. Чтобы знали, с кем связываются.
Иван смотрел на отца с новой гордостью. Тот не просто делал карьеру. Он занимал пост, который позволял реально защищать интересы страны. И его сына.
— Поздравляю, отец. Это серьёзно.
— Так что не волнуйся, — Борис Борисович улыбнулся, в его глазах мелькнул знакомый стальной блеск. — Твоя принципиальность это твоя сила. И наша общая гордость.
В воскресенье они устроили небольшой семейный праздник: Иван, Катя и родители. Сидели за столом, пили чай с домашним вареньем. Анна Борисовна расспрашивала Катю о самочувствии, та сияла, положив руку на уже заметно округлившийся живот. Было тепло, уютно и очень по-семейному. Иван смотрел на них и думал, что именно ради таких моментов и стоит бороться со всеми Смитами на свете.
Лето и ранняя осень пролетели в приятных хлопотах. Катя чувствовала себя прекрасно, лёгкий токсикоз в первом триместре давно прошёл. Они вели размеренную, счастливую жизнь, наполненную не только работой.
В начале февраля они попали на премьеру в Академический театр драмы, которому только что, 9 февраля, было присвоено имя Пушкина. Сидели в бархатных креслах, смотрели классическую постановку, и Иван ловил себя на мысли, что он не просто зритель, а часть этой культурной традиции.
Часто гуляли по Летнему саду, любуясь его красотой. Заходили в Эрмитаж, и Иван, глядя на полотна Рембрандта, думал, что теперь он чувствует связь с этой историей. Он не пришелец из будущего, а один из многих, кто жил, творил и боролся в этом городе на Неве.
Они с Катей часто говорили о будущем ребёнке. Поскольку пол был неизвестен, выбрали два имени. Андрей, если мальчик, и Вера, если девочка. Обставили детскую, Анна Борисовна связала крохотные пинетки. Приближался день Х, и с каждым днём ожидание становилось всё волнительнее.
Золотая осень 1937 года окрасила Ленинград в багрянец. Катя была на последнем месяце, лаборатория работала как часы, и казалось, ничто не может омрачить их жизнь. Но тишину осенних дней нарушила тревожная весть от Сашки.
Однажды в конце сентября Сашка вбежал в кабинет Ивана с разгорячённым лицом.