— Лёва, тут дело есть! Нехорошее! — лицо Сашки изображало неприятную гримасу.
Оказалось, проверяя логистику поставок для «экспортного» цеха, Сашка наткнулся на странный заказ, реактивы, которые не использовались в упрощённой технологии, но были критически важны для метода хроматографии Миши. Заказ вёл молодой, недавно принятый химик Сергей Семёнов.
— Я к нему подошёл, спрашиваю: «Ты это зачем?». А он бледный весь, говорит, мол, для побочных экспериментов. Но глаза то бегают! — горячился Сашка.
Иван насторожился. Он не стал поднимать шум. Вместе с Сашкой и майором Громовым, с которым у них установились отношения делового доверия, они разработали простой, но эффективный план, с разрешения отца, конечно. Через Семёнова передали «уникальные данные» по хроматографии с небольшой, но ключевой ошибкой. * Исторически уже ввели привычные нам звания*
Через две недели Громов доложил: информация ушла через связного из Наркомвнешторга. Цепочка выведена. Семёнова и чиновника арестовали с поличным. Операция прошла чётко, без лишнего шума. Система, которую Иван когда-то боялся, сработала как швейцарские часы, защищая его и его дело.
На следующий день Иван собрал лабораторию и коротко, без имён, объяснил, что произошло.
— За нами охотятся, коллеги. Не потому, что мы плохие, а потому, что мы лучшие. Будьте бдительны. Наше дело это наше оружие. И мы его никому не отдадим.
В ответ он увидел не страх, а суровую решимость. Они были командой. Они понимали, что участвуют в большой битве.
В один из прохладных сентябрьских дней Иван ушёл гулять один. Он дошёл до Петропавловской крепости, сел на гранитный парапет у воды и смотрел на широкую, свинцовую Неву.
В голове сам собой начался внутренний монолог.
«Вот и подходит к концу 1937 год. Тот самый, о котором столько кричали на моём старом, пыльном телевизоре. 'Год Большого Террора». «Кровавый тридцать седьмой». Солженицын, диссиденты… Сколько же лжи они нагородили… Где эти миллионы невинно репрессированных? Где массовый психоз? Да, сажают. Сажают вредителей, вроде того Семёнова, который готов был продать за пачку валюты труд сотен людей. Сажают взяточников и шпионов. Чистят аппарат. Но разве это плохо? Разве в моё время не мечтали о таком правосудии, чтобы коррупционеров и предателей сажали быстро и по закону?
Мне жаль… Мне жаль, что я когда-то, в своём циничном невежестве, видел в этой эпохе только чёрные краски. Она сложная. Она суровая. Порой — жестокая. Но она моя. И она строит будущее, в котором будет жить мой сын. Да, я почти уверен, что будет сын. И я буду строить это будущее вместе с ней. Я не гость. Я гражданин. Здесь мой дом, моя семья, моё дело. И я никуда отсюда не уйду'.
Он встал, потянулся. В душе воцарилось давно забытое спокойствие. Последние мостики, связывавшие его с прошлым, были сожжены. Он смотрел вперёд.
Роды начались поздно вечером 24 сентября. Отошедшие воды и первая схватка застали Катю врасплох, она просто остановилась посреди комнаты, схватившись за спинку кресла, и лицо её на мгновение исказилось гримасой удивления и боли.
— Лёва… — только и успела она выдохнуть.
Иван, который в этот момент чертил на столе схему нового без ртутного термостата, бросил карандаш так, что тот отскочил и закатился под диван. Врач в нём мгновенно проснулся холодный, собранный, аналитический. Он быстро подсчитал интервалы, проверил другие признаки. Всё шло по учебнику, но учебник этот был написан для кого-то другого, а не для его Кати.
— Всё в порядке, солнышко, всё нормально, — его голос прозвучал на удивление спокойно, хотя внутри всё сжалось в тугой, трепещущий комок. — Дыши, как мы учились. Помнишь?
Он мог бы принять роды сам. Теоретически. Он знал теорию лучше иных практикующих акушеров. Но сейчас он был не врачом, а мужем. Его руки, обычно такие твёрдые и уверенные, вдруг предательски дрогнули. Нет, он не мог рисковать.
— Я вызываю скорую, — твёрдо сказал он, уже снимая трубку телефона. Его пальцы сами набрали номер, голос отдавал чёткие, лаконичные распоряжения диспетчеру: адрес, срок, имя, симптомы. Пока он говорил, он одной рукой уже собирал заранее приготовленный чемоданчик, проверяя, всё ли на месте: пелёнки, распашонки, другие вещи.
Катя, справляясь с новой схваткой, смотрела на него с безграничным доверием.
Сама поездка в больницу превратилась в размытое, тревожное пятно. Яркий свет фонарей, мелькающие за окном «скорой» фасады спящего города, резкий запах антисептика. Рука Кати, сжимающая его ладонь с такой силой, что кости хрустели. Он не чувствовал боли. Только её холодные пальцы.