Он поднял взгляд на Катю, и в их молчаливом взгляде было всё: и благодарность, и любовь, и обещание. Он наклонился и поцеловал её мокрый лоб, а затем бархатистую макушку сына.
— Спасибо тебе, — прошептал он. — Я счастлив.
Ещё в середине ноября, в Колонном зале Смольного, под белыми сводами, где когда-то заседала революционная власть, состоялось торжественное заседание, подводившее итоги года в науке и здравоохранении. Атмосфера была торжественной и в то же время по-деловому напряжённой. В зале свет ленинградской интеллигенции, партийные работники, военные в форме.
Когда слово дали Льву Борисову, он вышел на трибуну, ощущая тяжесть ордена Трудового Красного Знамени на лацкане пиджака. Рядом в первом ряду сидели его соратники: Жданов, Ермольева, Неговский, Миша Баженов и другие. У каждого на груди тоже красовались награды. Лаборатория СНПЛ-1 была не просто признана, её назвали «флагманом советской медицинской науки» и анонсировали скорое преобразование в Научно-исследовательский институт.
Иван посмотрел на зал, на эти сотни лиц, и понял, что не может говорить казённых фраз. Он отложил заранее заготовленные тезисы.
— Товарищи! — начал он, и голос его прозвучал на удивление тихо, но его было слышно в самой дальней углу. — Когда-то, кажется очень давно, я задавал себе вопрос: зачем всё это? Зачем бороться, спорить, доказывать, изобретать? Ответ пришёл ко мне не в лаборатории, не в споре с оппонентами. Он пришёл ко мне в больничном коридоре, где я, как и многие здесь присутствующие мужья и отцы, ждал вести о рождении своего ребенка.
В зале воцарилась абсолютная тишина.
— И я понял, — продолжал Иван, и его слова обретали мощь, — что мы боремся не за абстрактные показатели и не за личную славу. Мы боремся за право этого малыша, и миллионов других малышей, дышать полной грудью. За право их матерей не хоронить своих детей от дизентерии или сепсиса. За право их отцов вернуться с поля боя, если враг посмеет на нас напасть, — живыми и здоровыми. Мы строим щит. Не из стали, а из знаний. И этот щит будет крепким! Потому что за ним будущее нашей великой Родины!
Зал взорвался аплодисментами. Это была не овация по протоколу, а искренний, мощный отклик.
И вот теперь, 31 декабря, их квартира на Карповке была наполнена этим самым «будущим» и теми, кто его создавал. В огромной гостиной, пахнущей ёлкой, мандаринами и свежей выпечкой, было шумно и тесно. Стол, составленный из нескольких столов, ломился от угощений: традиционные «Сельдь под шубой» и холодец, заливная рыба, фаршированные щуки, пироги с капустой и мясом, тарелки с красной и чёрной икрой, привезённые отцом.
Пришли все. Борис Борисович, сияющий новой должностью замначальника ОБХСС, и Анна Борисовна, с гордостью наблюдающая за внуком. Сияющий Сашка с Варей и маленькой Наташкой, которая с интересом таращила глазёнки на огромную ёлку. Миша, смущённо поправляющий очки, но счастливый. Леша, разливающий заботливо приготовленный самим Иваном пунш. Даже майор Громов заглянул ровно на пятнадцать минут, снял шинель, выпил стопку водки «за здоровье нового гражданина СССР», сухо, но искренне улыбнулся и удалился по служебным делам, оставив на подносе скромно завёрнутый подарок — серебряную погремушку.
Но, конечно, центром всеобщего обожания был маленький Андрейка. Катя, уже почти полностью восстановившаяся, сидела в большом кресле, словно царица на троне, и показывала гостям сына. Тот спал у неё на руках, посапывая, его пухлые щёчки розовели, и он совершенно не обращал внимания на окружающий шум и восхищённые возгласы.
— Ну, вы только посмотрите на него! — не унимался Сашка, покачивая на руках свою дочь. — Наташка, смотри, это твой будущий защитник!
— Главное, чтобы не дрались за игрушки, — с улыбкой парировала Варя.
Жданов и Ермольева, отойдя в сторонку, обсуждали с Мишей новые данные по хроматографии, но и их взгляды постоянно возвращались к малышу.
Борис Борисович поднял бокал. В комнате все стихли.
— Ну что, Лёва, — сказал он, и его голос, обычно такой строгий, сейчас звучал мягко и с огромной теплотой. — Год был непростым. Со своими битвами и победами. Но он был нашим. Выстояли. Победили. Приумножили. И самое главное продолжили наш род. За это! За новый, 1938 год! Пусть он принесёт нам всем мир на этой земле, здоровье нашим близким и новые победы нашему общему делу!
— За Новый год! — прогремел дружный, радостный хор голосов.
Ближе к полуночи все сгрудились у большого, тёмного «Рекорда». Стрелки неумолимо приближались к двенадцати. В комнате притушили свет, остались гореть только гирлянды на ёлке, отбрасывая на стены таинственные разноцветные блики.