Борис сидел в своем привычном кресле у окна, читая свежий номер «Правды». Лицо его было каменной маской невозмутимости. Он отложил газету лишь когда сели за стол. Разговор за обедом шел о пустяках — об учебе, о здоровье соседей, о предстоящем субботнике. Но Иван чувствовал — отец выжидает. Как снайпер.
Когда обед окончился и Анна ушла на кухню мыть посуду, Борис жестом подозвал его к себе, к тому же окну, за которым лежала заснеженная, безмятежная улица.
— Ну как, студент? Втянулся в новую жизнь? — спросил он без предисловий.
— Потихоньку, отец. Стараюсь.
— Слушаю я тут кое-что, читаю, — Борис взял со столика газету. — Науку, Лёва, сейчас поворачивают лицом к практике. Сугубо. — Он потыкал пальцем в сводки о «досрочном перевыполнении промфинплана» и в разгромную, истеричную статью о «разоблачении вредительской группы в аппарате Наркомздрава». — Теория, умствования, оторванные от жизни гипотезы… это сейчас никому не нужно. Более того — опасно. Нужны готовые решения. Понятные? — Он посмотрел на сына прямым, тяжелым взглядом человека, привыкшего читать между строк и видеть суть. — Дешевые. И чтобы результат был быстро. Осязаемо.
Он сделал паузу, подчеркивая значимость сказанного.
— Запомни раз и навсегда: твои рацпредложения, если уж так неймется что-то изобретать, должны быть простыми, как лопата. Дешевыми, как спички. И давать быстрый, измеримый результат. Спасенная жизнь, сокращенные сроки лечения, удешевление процесса. Иначе… — Он не договорил. Не стал. Но многозначительно, с глухим стуком, хлопнул ладонью по газетной полосе, где громили «вредителей».
Иван понял. Это не было простым отцовским «не высовывайся». Это была «вводная задача» от самой Системы. Ему четко, на языке приказов и угроз, сообщали, какие именно идеи она готова проглотить, не подавившись и не сожрав самого подающего.
Вернувшись в общежитие под вечер, он застал привычную, уставшую от выходного дня атмосферу. Комната была наполнена густым воздухом, в котором смешались запахи черного хлеба, репчатого лука и едкой махорки. Коля и Семен, сдвинув свои железные койки, сражались в шахматы, решая задачу, вырезанную из журнала «Огонёк». Миша, развалившись на одеяле, монотонно читал вслух пафосные, плакатные строчки из одобренной цензурой поэмы. Леша, примостившись на полу возле печки-«буржуйки», ковырялся шилом в разорвавшейся подошве своего единственного ботинка, пытаясь приладить кусок резины от старой автомобильной покрышки.
— … и я, ассенизатор и водовоз, революцией мобилизованный и призванный… — бубнил Миша, явно наслаждаясь звуком собственного голоса.
Иван скинул пальто, повесил его на спинку кровати и прилег, чувствуя приятную усталость во всем теле. Он почти не участвовал в разговорах, которые то и дело вспыхивали, как искры, в разных углах комнаты. Он был слушателем. Наблюдателем. Впитывающим дух времени.
— Видал, что Чаплин нового наснял? — отвлекся от шахмат Коля.
— Где ж нам видеть-то, в Ленинграде не показывают, буржуазный он! — отмахнулся Семен.
— А мне нравится! Бородка, усики, эта походка… Умора!
Потом речь неожиданно перекинулась на политику.
— В Германии, слышно, эти… фашисты, крепчают, — бросил, не отрываясь от доски, Семен. — Опять бряцают оружием. Не ровен час, война опять.
— Да мы их, гадов, шапками закидаем! — уверенно заявил Леша, поднимая голову от своего ботинка. — Если что, все как один встанем!
Их мечты о будущем были такими же простыми и грандиозными, как и они сами: поехать после института на большую стройку, «поднимать целину» (они еще не знали этого слова, но сама романтика уже витала в воздухе), быть полезными своей огромной, непонятной, но любимой стране.
В какой-то момент Сашка, сидевший рядом, сунул ему в руку кусок сахара-рафинада — настоящую роскошь. Потом Коля поделился половинкой луковицы, которую Иван ел с грубым, черным, но сытным хлебом, запивая все это горячим, почти кипящим чаем из общего чайника. И в этот самый момент, сидя в тесном кругу этих шумных, бедных, пахнущих потом и махоркой, но бесконечно верящих в какое-то светлое завтрашний день парней, он почувствовал нечто странное и почти забытое. Он почувствовал себя своим. Частью этого братства. Частью этого времени.
Неделя, последовавшая за тем воскресеньем, пролетела в едином, новом для него ритме. Он уже не был посторонним наблюдателем. Он был винтиком в этом механизме, но винтиком, который начал понимать логику всей машины.
На кружке Жданова его уже не воспринимали как диковинку или объект для допроса. Он стал полноправным, хоть и не самым болтливым, участником. Когда Жданов, разбирая сложную схему лимфатического сплетения, задал каверзный вопрос аудитории и в ответ получил гробовое молчание, его взгляд сам собой, почти машинально, нашел Льва.