— Борисов? А вы что скажете? — спросил Жданов, в его глазах читался неподдельный интерес. — Допустим, здесь, в области этого венозного узла, мы видим… Как вы думаете, в чем может заключаться его функция, помимо очевидной?
Иван не стал сыпать терминами вроде «дренаж» и «буферная емкость». Он сделал вид, что на несколько секунд задумался, а затем осторожно, простыми словами, высказал мысль о «возможной вспомогательной роли в распределении жидкости и снятии излишнего давления». Простыми словами, но с железной логикой. Жданов внимательно выслушал, его лицо оставалось непроницаемым, но в конце он коротко кивнул.
— Интересное соображение. Очень. Логично. Ложится в общую канву.
Вечером, лежа в полной темноте под нестройный аккомпанемент храпа, сопения и ровного дыхания семи других обитателей комнаты, Иван подвел итоги этих двух с лишним недель.
Достижения: Карта знаний эпохи составлена. Тактика «вопросов, гипотез и рацпредложений» работает. Есть связи, пусть пока и слабые: Жданов (научный интерес), Катя (осторожный союзник), Сашка (преданный друг), Леша (простодушный поклонник), родители (сложный альянс любви, долга и страха). Отец дал четкие, пугающие, но понятные «правила игры».
Ощущения: Тело… великолепно. Молодое, сильное, выносливое, послушное. Голова работает ясно, без похмельной мути и тягучего отчаяния прошлой жизни. Появились не просто знакомые — появились друзья. Жизнь… обрела смысл. Не тот, мелкий, циничный, из 2018-го, а другой — дерзкий, опасный, пахнущий хлоркой, махоркой и снегом, и безумно, до головокружения, интересный.
Он повернулся на бок, глядя в темноту, где угадывался силуэт спящего Леши, и поймал себя на мысли, что ему здесь… хорошо. Не спокойно — спокойным здесь не будет никогда. Но хорошо.
Главный вывод, — окончательно оформилась мысль, — я не просто выживаю. Я начинаю жить. По-настоящему. Но жить здесь и сейчас — значит играть по их правилам. Мои знания — не козырь для разоблачения системы и не волшебная палочка. Это стратегический ресурс. Топливо для точечных, выверенных интервенций в историю.
Финальная мысль перед сном была ясной, холодной и четкой, как лезвие скальпеля: Пора заканчивать с картографией. Пора начинать действовать.
И, к своему собственному удивлению, мысль эта не пугала его, а заставляла кровь бежать быстрее и сердце биться с непривычным, молодым азартом. Он засыпал, чувствуя себя частью этого молодого, шумного, дышащего на него ладного коллектива, этого братства, верящего в будущее. Но над этим самым будущим, о подлинных ужасах которого знал только он один, уже сгущались тучи. И он знал, что очень скоро, совсем скоро, ему придется с ними столкнуться. Но теперь — не в одиночку.
Глава 6
Приговор
Март 1932-го входил в свои права, но Ленинград встречал его не ласковым солнцем, а серым, тяжелым небом, с которого то и дело моросил холодный дождь. Воздух был насыщен влагой, пылью с бесчисленных строек и тревожными ожиданиями. Город, казалось, замер в напряженном ожидании — еще одной грандиозной стройки, еще одного громкого процесса «вредителей», еще одного витка закручивания гаек. По улицам, помимо привычных трамваев и извозчиков, все чаще проносились строгие автомобили черного цвета, а в очередях за хлебом люди говорили вполголоса, оглядываясь по сторонам. Этот тревожный гул эпохи стал саундтреком к новой жизни Льва Борисова.
Для него эти месяцы стали временем странного двойного существования. С одной стороны — он все глубже врастал в свою новую жизнь. Его тело, молодое и сильное, уже не доставляло ему неудобств; наоборот, он ловил себя на удовольствии от физической усталости после долгой смены, от ощущения здорового голода после скудной больничной похлебки. С другой — его сознание, опыт и знания Ивана Горькова, постоянно работали, анализируя, сопоставляя, составляя все более подробную и пугающую карту этого мира. По ночам, лежа в общежитии под храп соседей, он мысленно составлял списки: что можно улучшить, что изобрести, какие методы внедрить. И каждый раз этот список приходилось безжалостно сокращать — слишком многое требовало таких знаний и технологий, до которых эта эпоха не доросла. Он чувствовал себя гигантом, запертым в клетке, где каждое неосторожное движение могло стоить жизни.