Учеба плавно перетекла в практику. Его и еще нескольких студентов, в числе которых были Сашка и Катя, направили для прохождения в городскую больницу имени Мечникова. Распределял заведующий практикой, сухой, чиновничий человек в пенсне.
— Борисов Лев — в хирургическое отделение, — объявил он, пробегая глазами по списку. — По рекомендации профессора Жданова и с учетом… социального положения.
Иван поймал на себе взгляды других студентов — кто-то завидовал, кто-то скептически хмыкал. Он понял, что слава «странного гения» и сына чекиста прочно прилипла к нему.
Больница стала для Ивана шоком иного порядка, нежели институт. Если в ЛМИ он видел теорию в ее догматической скованности, то здесь он столкнулся с практикой, поставленной на поток в условиях катастрофической нехватки всего: лекарств, оборудования, чистых бинтов, времени. Пахло здесь соответственно — карболовой кислотой, сулемой, гноем и человеческим потом. Запах безысходности, знакомый ему и из его времени, но здесь он был в разы гуще, почти осязаем. Студенты целыми днями занимались тем, что меняли повязки, помогали при несложных операциях, ассистировали во время обходов. Работа была монотонной и физически тяжелой.
— Кошмар, Лёвка, — шептал Сашка, вытирая пот со лба после перевязки очередного гнойного больного. Они только что закончили с мужчиной, у которого после простого перелома развилась флегмона. Рука была похожа на раздувшийся бурдюк, заполненный гноем. — Люди же гибнут как мухи. От какой-то царапины! Вчера мужик с завода поступил — прострел в плечо. Казалось бы, ерунда. А сегодня уже температура под сорок, бред… Сепсис, говорят. Коней.
Катя, увидевшая впервые настоящую операционную — ампутацию ноги из-за той же гангрены, — вышла оттуда бледная, с поджатыми губами.
— Я не ожидала, что это настолько… примитивно, — прошептала она ему, отворачиваясь, пока они мыли руки в жестяном тазу с прохладной водой и темно-коричневым куском хозяйственного мыла. — Это не медицина, а мясницкое ремесло. Героическое, но мясорубка. Инструменты кипятят, но стерильности настоящей нет и в помине. Руки моют, но не всегда. И главное — нет ничего, чтобы бороться с инфекцией после.
Политический фон вплетался в эту рутину едкими, как дым, новостями. В перерывах санитарки, понизив голос, пересказывали сводки из «Правды», которые им зачитывал политрук.
— Опять вредителей нашли, на паровозостроительном… — шептала одна, моя пол шваброй, сгорбившись от усталости.
— Инженеры, говорят. Чертежи им портили.
— А у нас в деревне письмо от сестры… — вторила ей другая, еще совсем девочка, с испуганными глазами. — Говорит, за горсть колосков, оставшихся после обмола, теперь судят как за вредительство. Мужика соседнего забрали…
— Не колосков, а хищение социалистической собственности! — строго поправлял ее пожилой санитар, и разговор мгновенно затихал, будто его и не было.
Даже редкие визиты домой несли на себе отпечаток времени. Отец, Борис, за ужином мог бросить фразу, глядя на него поверх тарелки с пустой, остывшей кашей:
— Ну что, практикант? Видишь, в каких условиях рабочий класс вынужден бороться за здоровье? Видишь, как нашим врачам приходится изворачиваться?
— Вижу, отец, — кивал Иван, чувствуя тяжелый, испытующий взгляд и скрытый подтекст.
— На практике и враги народа видны лучше, — негромко, но очень четко добавлял Борис, отодвигая тарелку. — Будь зорче. Не всякое новаторство полезно. Иное — вредительство. Под маской благих намерений. Запомни.
Эти слова, произнесенные за столом в уютной, но аскетичной квартире, становились для Ивана таким же грозным предупреждением, как и шепот Кати в больничном коридоре. Система не просто позволяла ему работать — она пристально наблюдала, выжидая момента, чтобы отсечь все лишнее, слишком умное, слишком опасное. Каждый день он видел это в глазах заведующего отделением, в осторожных речах главного врача, в подобострастном отношении некоторых медсестер, узнавших, чей он сын.
Переломный случай случился в конце третьей недели июня, в один из тех дней, когда с утра накрапывал дождь, а в палатах было душно и промозгло. В отделение на каталке привезли нового больного — рабочего с завода «Красный выборжец». Мужчину лет сорока звали Николай. Он был крепок, плечист, но сейчас его лицо было землистым, а в глубоко запавших глазах застыла тупая, безысходная боль. Он неделю назад поранил ногу о ржавую железину в цеху. Рана на голени казалась небольшой, но теперь она была страшна: края ее почернели, распухшая кожа лоснилась и отливала сине-бронзовым, почти металлическим оттенком, а при нажатии раздавался тихий, противный хруст — крепитация. Воздух вокруг раны был сладковатым и тошнотворным.