Кульминацией этой подготовки стало комсомольское собрание, посвященное подведению итогов года. Аудитория была набита битком, воздух спертый, пахший махоркой и дешевой одеколонной водой. На президиуме — серьезные лица членов бюро и сухощавая, аскетичная фигура Петра Семеновича.
Собрание началось с рутины: отчеты, планы на летнюю практику. Потом слово взял Петр Семенович.
— Товарищи! Мы подводим итоги сложного учебного года. И я хочу отметить резкий, качественный рост одного из наших товарищей. Рост, который является примером для всех нас. Борисов Лев! Встань.
Иван, внутренне содрогаясь, поднялся. Десятки глаз уставились на него.
— Товарищ Борисов не только подтянул успеваемость, но и активно включился в общественную работу, стал настоящим лидером курса! Его дисциплина, его энергия — это тот идеал, к которому должен стремиться каждый комсомолец!
Аплодисменты. Иван кивнул, изображая смущенную благодарность, и сел. Лесть была опаснее критики. Она приковывала внимание.
И тут тон собрания сменился. Лицо Петра Семеновича стало жестким.
— Но там, где есть свет, есть и тень. Товарищи, мы вынуждены рассмотреть вопрос об исключении из рядов ВЛКСМ студента Самохина.
В аудитории повисла гробовая тишина. Иван помнил этого парня — румяного, горячего, на одной из первых лекций по политэкономии спорившего с преподавателем о перегибах при коллективизации.
— Самохин, — холодно продолжал Петр Семенович, — систематически проявлял неуспеваемость по ключевым дисциплинам. Но что хуже — он высказывал чуждые, пораженческие настроения, порочил политику Партии. После последнего предупреждения он не только не встал на путь исправления, но и был замечен в чтении литературы, не рекомендованной для советской молодежи.
Иван сидел, не двигаясь, чувствуя, как по спине бегут мурашки. Он смотрел на Самохина, который сидел, сгорбившись, на отдельной скамье, его лицо было землистым, глаза пустыми. Он был уже сломан. Голосовали единогласно. Рука Ивана поднялась вверх вместе со всеми. Он ловил на себе взгляд Кати — быстрый, полный понимания и общего ужаса. Этот спектакль был для них посланием: «Смотрите, что бывает с теми, кто высовывается. И даже те, кого хвалят, не застрахованы».
После собрания Петр Семенович окликнул его.
— Борисов, задержитесь на минуту.
Когда аудитория опустела, замдекана подошел к нему. Его улыбка была тонкой, как лезвие бритвы.
— Рад вашему исправлению, Лев Борисович. Видимо, беседа с отцом пошла на пользу. Вы правильно поняли, что такое коллективная ответственность.
— Я стараюсь, Петр Семенович.
— Это видно. Мы даже подумываем утвердить вас профоргом вашей группы на летней практике. Большая ответственность. На вас будут равняться.
Иван почувствовал, как в его теле что-то сжимается. Это был новый уровень. Больше доверия — больше контроля.
— Спасибо за доверие, — автоматически ответил он.
— Да, доверие… — Петр Семенович помолчал, его взгляд стал отсутствующим. — Знаете, ко мне на днях обращалась профессор Орлова. Интересуется, не занимаетесь ли вы дополнительно где-то… на стороне. Говорит, уровень ваших медицинских познаний… не по курсу. Странно, да?
Ледяная игла прошла через сердце Ивана. Он сохранил лицо каменной маски.
— Я много читаю в библиотеке, Петр Семенович. И советуюсь с матерью. Она врач.
— Конечно, конечно, — замдекана кивнул, делая вид, что удовлетворен. — Так и думал. Просто… некоторые товарищи проявляют излишнее любопытство. Вы уж не обращайте внимания. Продолжайте в том же духе.
Он похлопал Ивана по плечу и вышел из аудитории. Иван остался стоять один, в гробовой тишине, с чувством, что на его кожу только что нанесли невидимую, ядовитую метку. Система не просто следила за ним. Она давала ему это понять.
Идея пришла к нему спонтанно, после очередного изматывающего комсомольского собрания. Он видел, как Катя собирает книги в свою потрепанную кожаную сумку. Сорокалетний циничный голос в его голове ехидно заметил: «И что, Горьков, будешь приглашать девочку на свидание? У нее грустные глаза, а у тебя — дурацкий значок ГТО на груди». Но он уже научился заглушать этот голос.
— Катя, — он подошел, стараясь, чтобы звучало нейтрально. — Не хочешь пройтись? В Летнем саду. Воздухом подышать. В четырех стенах задыхаться начинаю.
Она посмотрела на него своими большими, слишком взрослыми для двадцатилетней девушки глазами. В них мелькнуло удивление, легкая настороженность, а потом — понимание.
— Да, — просто сказала она. — Пойдем.