В подвале повисло изумленное молчание. Первым взорвался Сашка.
— Плесень⁈ Лёвка, ты сейчас серьезно? Ты предлагаешь лечить людей… плесенью? Этой вонючей гадостью?
Даже Катя смотрела на него с откровенным недоверием.
— Лев, это уже пахнет… шарлатанством. Плесень ассоциируется с болезнью, с гнилью, с антисанитарией!
— Именно потому, что она борется с другими микроорганизмами за выживание! — горячо возразил Иван. — Это естественный антагонизм! Она производит антибиотик — вещество, убивающее бактерии, чтобы защитить свою среду обитания!
Миша, до этого молчавший, вдруг заговорил, и в его голосе звучал странный, взволнованный трепет.
— Теоретически… это гениально. Абсолютно гениально. Использовать одно живое существо против другого… — Он снял очки и принялся нервно их протирать. — В архивах я встречал работы российского врача Полотебнова… он еще в прошлом веке использовал плесень для лечения гнойных ран. Но его работы были осмеяны и забыты.
— Вот видите! — подхватил Иван. — Идея не нова! Просто ее недооценили. Флеминг, судя по черновикам, пошел дальше. Но его работы тоже не восприняли серьезно. А мы… мы можем попробовать.
— Но как мы найдем ту самую плесень? — спросила Катя, все еще скептически, но уже заинтересованно.
— Методом проб и ошибок, — честно ответил Иван. — Будем собирать образцы. Со всего города.
Так началась их «охота за плесенью». Это занятие было одновременно комичным и отчаянным. Они превратились в чудаков, одержимых сбором гниющих органических остатков.
Сашка обшаривал помойки и овощные склады, принося заплесневелые корки хлеба, подгнившую картошку и покрытые пушистым налетом апельсины. Катя, преодолевая брезгливость, с научной тщательностью соскребала зеленые и сизые пятна со стен в сырых углах больничного подвала. Миша принес несколько образцов со старой кожаной обуви и с развалов у рынка.
Их «коллекция» росла, превращая подвал в подобие сюрреалистичной выставки. На стеллажах рядом с банками огурцов теперь стояли чашки Петри и тарелки, где на кусочках хлеба, картофеля или агар-агара росли самые причудливые культуры: пушистые белые шарики, бархатистые зеленые пятна, черная сажистая плесень, оранжевые и розовые разводы. Воздух стал густым и тяжелым, насыщенным спорами и запахом земли и разложения.
Экстракты большинства образцов не показывали никакой активности. Некоторые, наоборот, стимулировали рост бактерий. День за днем проходил в однообразной, изматывающей работе: собрать, вырастить, приготовить экстракт, протестировать, выбросить. Наступало разочарование. Даже неунывающий Сашка ходил мрачный.
— Может, хватит? — сказал он как-то вечером, разглядывая очередную чашку с бесполезной черной плесенью. — Мы как сумасшедшие алхимики, пытающиеся получить золото из грязи. Тратим время, которого у больных в бараке нет.
Иван уже почти готов был с ним согласиться. Силы были на исходе, вера — на пределе. И тут Катя, молчавшая несколько дней, принесла в подвал небольшую, сильно заплесневевшую дыню.
— Я купила ее на рынке, — сказала она просто. — Продавец отдал почти даром. Посмотрите на цвет.
Плесень была именно того самого характерного зеленовато-голубоватого оттенка, который Иван надеялся увидеть.
Скептически, почти на автомате, они выделили экстракт. Миша приготовил питательную среду, засеянную культурой стафилококка (ее он раздобыл с риском для себя из клинической лаборатории института). Иван нанес каплю. Они поставили чашку в термостат и, измотанные, разошлись.
На следующее утро Миша прибежал в подвал первым. Когда Иван и остальные спустились вниз, они застали его стоящим на коленях перед столом, смотрящим на чашку Петри как на религиозную реликвию.
— Это… — прошептал он, не поворачиваясь. — Идите сюда.
Они столпились вокруг. И замерли.
Вокруг капли их раствора зияла чистая, абсолютно прозрачная зона подавления роста диаметром почти в три сантиметра. Ни одна бактерия не пересекла эту границу.
В подвале повисла оглушительная тишина, нарушаемая лишь потрескиванием керосиновой лампы.
— Мать честная… — наконец выдохнул Сашка. — Да она же… выжгла им все к чертям.
Миша медленно поднял голову. Его глаза за очками были полны слез.
— Мы… мы нашли это? Настоящий пенициллин?
Иван смотрел на чашку Петри, и у него перехватило дыхание. Да, они нашли. Вернее, он их привел к этому. Перед ними лежало доказательство — грубое, неочищенное, но настоящее. Первый советский пенициллин, рожденный в подвале среди банок с огурцами.