Эйфория от открытия была стремительной и ослепительной. Они пожимали друг другу руки, смеялись, Сашка даже попытался поднять Катю на руки, но получил сокрушительный отпор. Катя даже вышла из их обители. Но очень скоро восторг сменился холодной, рациональной оценкой реальности.
— Препарат не очищен, — первым нарушил праздничное настроение Миша, снова надевая маску ученого. — Это сырой-экстракт, бульон, насыщенный неизвестно чем. Помимо антибиотика, там есть метаболиты плесени, токсины, продукты распада питательной среды…
— Что ты хочешь сказать? — спросил Сашка, не понимая половины слов.
— Я хочу сказать, что ввести это человеку — все равно что выстрелить из обреза, не зная, куда полетит дробь. Можно убить микроб, а можно — пациента.
Слова Миши повисли в воздухе тяжелым свинцом. Они смотрели на свой «пенициллин» — мутную, коричневатую жидкость в пузырьке — и видели уже не спасение, а смертельный риск.
Именно в этот момент дверь в подвал скрипнула, и на пороге появилась запыхавшаяся Катя. Ее лицо было белым как мел.
— В бараке… новая пациентка. Таня, с текстильной фабрики. Состояние… безнадежное. Заведующий сказал, что ей остались часы.
Они молча поднялись наверх и прошли в инфекционный барак. Благо здания располагались совсем рядом. Таня лежала на койке в глубине палаты. Высокая, румяная девушка, которую Иван видел всего три дня назад полной сил, теперь была похожа на восковую куклу. Кожа серо-землистого оттенка, глаза запавшие, дыхание поверхностное и хриплое. На животе проступала грубая геморрагическая сыпь.
— Температура под 41, — тихо сообщила дежурная медсестра. — Почти не приходит в сознание. Перфорация в любой момент.
Они вернулись в подвал. Теперь уже не было ни эйфории, ни сомнений. Был лишь страшный, этический выбор.
— Мы не можем, — категорично заявил Миша. — Это будет не лечение, а опыты на людях. Варварство! Нас разорвут, если что-то пойдет не так!
— А если не попробуем, ее разорвет изнутри от перитонита! — горячо возразил Сашка. — Мы же видим — она умирает! У нас есть шанс ее спасти!
— Шанс один к ста! — парировал Миша. — Мы даже не знаем дозировки! Не проверили на токсичность!
— У нас нет времени на проверки! — вскричал Сашка. — У нее нет времени!
Спор становился все более жарким. Иван молчал, глядя на пузырек в своих руках. Он взвешивал все. Риск анафилактического шока. Риск занесения другой инфекции. Вероятность того, что их сырой-пенициллин просто не сработает. Но он также видел лицо умирающей Тани. Видел лицо Васи, которого они не спасли. Он знал, что в его времени это лекарство спасло миллионы жизней.
— Катя? — тихо спросил он. — Твое мнение?
Катя долго смотрела то на него, то на пузырек. Ее лицо было маской внутренней борьбы.
— Если мы ничего не сделаем, — наконец сказала она, и ее голос был негромким, но четким, — она умрет наверняка. Сегодня или завтра. Если мы попробуем… — она сделала паузу, — у нее появится тот самый один шанс из ста. Я… я готова разделить с тобой ответственность, Лев.
Эти слова стали решающими. Сашка молча подошел к Ивану и положил руку ему на плечо, выражая безмолвную поддержку. Миша, увидев, что остался в одиночестве, сник и беспомощно развел руками.
— Ладно. Но я предупредил.
Решение было принято.
Позже ночью, когда в бараке оставалась лишь дежурная медсестра (и та дремала в своем уголке), они пробрались внутрь. Иван шел с тяжелым сердцем, сжимая в кармане халата шприц, наполненный их «препаратом». Катя шла рядом, готовая в любой момент предупредить об опасности. Сашка и Миша остались у входа на стреме.
Иван подошел к койке Тани. Его рука дрожала. Он снова и снова прокручивал в голове все возможные осложнения. «Это или спасение, или смертельный приговор, который я ей выношу», — пронеслось в его голове.
Он посмотрел на ее лицо, искаженное страданием, и вспомнил слова Гиппократа, которые казались сейчас такой жестокой насмешкой: «Primum non nocere» — «Прежде всего — не навреди».
— Прости, — прошептал он, не зная, просит ли он прощения у Тани, у своей совести или у всех тех законов и правил, которые он сейчас нарушал.
Он достал шприц. Протер кожу на ее руке марлей со спиртом. Его собственное сердце билось так, что, казалось, заглушит все звуки вокруг.
Он встретился взглядом с Катей. Она кивнула, коротко и твердо.
Иван ввел иглу. Медленно, плавно нажал на поршень, вводя мутную жидкость в вену умирающей девушки. Казалось, время остановилось.