Едва дождавшись окончания завтрака, они, не сговариваясь, рванули в больницу. Их шаги по пустынным утренним коридорам отдавались гулким эхом. Катя бежала чуть впереди, сжав кулаки. Сашка молчал, что для него было признаком высшего напряжения.
Они боялись зайти в палату. Боялись увидеть застеленную пустую койку.
Первой вошла Катя. Иван замер в дверях, сердце колотилось где-то в горле.
Таня лежала на своей койке. Та же, что и прошлой ночью. Восковая, неподвижная.
Но что-то было не так.
— Дышит, — прошептала Катя, обернувшись к ним. В ее глазах было нечто, похожее на надежду.
Иван подошел ближе, заслонив собой свет от окна. Да, дыхание было. Не ровное, не спокойное, но оно было. Он машинально потянулся ко лбу девушки. Кожа была влажной, горячей, но не обжигающе сухой, как вчера.
— Температура? — спросил он у дежурной медсестры, старшей Клавы, которая смотрела на них с привычным скепсисом.
Та пожала плечами.
— Померила на рассвете. Тридцать восемь и пять. Упала.
В ушах у Ивана зазвенело. Он услышал, как Сашка с силой выдохнул за его спиной. Миша протер очки.
— Упала? — недоверчиво переспросил Иван. Он ожидал всего чего угодно. Смерти, резкого ухудшения. Но не этого.
— Упала, — подтвердила Клава. — И даже в сознание ненадолго приходила. Воды попросила.
Это было маленькое, хрупкое, но ЧУДО. Сырой, неочищенный, рискованный бульон сработал. Антибиотик работал.
Эйфория, похожая на вчерашнюю, снова попыталась захлестнуть его. Но Иван тут же задавил ее в себе. Врач-диагност брал верх над мечтателем.
Он внимательно осмотрел Таню. Да, температура упала. Но общее состояние оставалось критическим. Бледность кожных покровов была смертельной, как у трупа. Слабость — абсолютной. Когда он приподнял ее веко, зрачок медленно среагировал на свет, но в глазах не было осознанности, лишь туман агонии.
«Работает, но недостаточно, — холодно констатировал он про себя. — Концентрация активного вещества слишком мала. Мы вводим микродозы, которые лишь слегка сдерживают рост бактерий, но не уничтожают их полностью. Нет возможности создать постоянную концентрацию в крови. Организм истощен до предела, у него нет сил бороться даже с ослабленной инфекцией».
Он отошел от койки и жестом подозвал группу в угол палаты.
— Это не победа, — тихо, но четко сказал он. — Это отсрочка. Температура упала, потому что мы нанесли первый удар. Но бактерии оправятся. Иммунитета у нее нет. Все может вернуться.
— Но Клавдия сказала она просила воды ночью! — не сдавался Сашка, его лицо светилось. — Значит, лучше!
— Значит, ей было достаточно сил на глоток, — жестко парировал Иван. — Это ничего не значит. Нам нужно больше препарата. Лучшего качества. И вводить его нужно регулярно, каждые несколько часов.
Они смотрели на него, и эйфория в их глазах медленно угасала, сменяясь пониманием масштаба задачи. Они выиграли один бой. Но война с тифом только начиналась.
Следующие несколько дней слились в одно напряженное, изматывающее действо. Их жизнь превратилась в бесконечный цикл: учеба — больница — подвал — дежурство — сон по два часа.
Они организовали график дежурств у постели Тани. Катя, с ее аккуратностью, вела подробный журнал наблюдений: температура, пульс, частота дыхания, малейшие изменения в состоянии. Она сидела у койки часами, с тетрадью на коленях, ее лицо было сосредоточенной маской ученого.
Сашка взял на себя роль охранника и добытчика. Он караулил у входа в подвал во время их работы, находил способ «достать» то немного сахара для питательной среды, то несколько новых колб, то лишние ватно-марлевые повязки. Его неуемная энергия и умение договариваться оказались бесценными.
Но главные события разворачивались в их подвальной лаборатории. Миша, этот чудаковатый гений, был на подъеме.
— Я проанализировал состав питательной среды! — объявил он однажды ночью, его глаза за толстыми стеклами очков горели фанатичным огнем. — Мы использовали стандартный бульон. Но если добавить дрожжевой экстракт и увеличить аэрацию… — Он показал на хитроумную систему из велосипедного насоса и стеклянных трубок, которую соорудил для насыщения раствора кислородом. — Выход пенициллина можно увеличить в три раза!
Иван, наблюдая за ним, испытывал странную смесь гордости и страха. Миша опережал время. Его интуитивные прорывы в методике культивации были гениальны. Но каждое такое усовершенствование делало их эксперимент еще более опасным. Чем больше они производили, тем сложнее было скрывать их деятельность.