Терапия Тани стала их главным фокусом. Каждые шесть часов, днем и ночью, кто-то из них пробирался в палату и вводил новую дозу их «препарата». Картина была всегда одинаковой, как в проклятом цикле.
После инъекции, через пару часов, наступало временное улучшение. Температура снижалась на полградуса, иногда на градус. Таня иногда даже открывала глаза, пыталась что-то сказать. Один раз она даже узнала Катю. Эти моменты дарили им призрачную надежду.
Но затем, неизменно, к утру или к вечеру, температура снова ползла вверх. 38.7. 39.2. 39.5. И с ней возвращалась та самая, нагоняющая на Ивана ужас, интоксикация. Появлялась легкая желтушность склер — признак токсического поражения печени их неочищенным бульоном. У девушки начиналась рвота.
— Это не тиф, — мрачно констатировал Иван, изучая записи Кати. — Это реакция на примеси. Наш «пенициллин» ее медленно травит. Мы находимся на острие ножа. Слишком маленькая доза — не подействует на тиф. Слишком большая — убьет ее нашей же отравой.
Они балансировали между спасением и убийством. И с каждым днем, с каждой инъекцией, моральная нагрузка на каждого из них становилась все невыносимее.
Опасность пришла оттуда, откуда ее не ждали. Не в лице бдительного чекиста или доносчика-студента, а в образе пожилого, вечно недовольного завхоза Степаныча.
Это случилось глубокой ночью. Иван и Миша возились с новой партией питательной среды. Катя дежурила у Тани. Сашка, как обычно, стоял на шухере у черного хода.
Вдруг снаружи, совсем рядом, раздался грубый окрик:
— Эй! Кто там? Свет у вас горит! Не положено!
Сердце Ивана упало в пятки. Это был голос Степаныча. Он метнул взгляд на Мишу. Тот замер с колбой в руках, его лицо вытянулось от ужаса. На столе стояли их самодельные аппараты, чашки Петри с цветущей плесенью, пузырьки с мутными жидкостями. Приговор в одном взгляде.
В голове у Ивана пронеслась мысленная картина: ОГПУ, допросы, обвинение в шпионаже и вредительстве, расстрел. Всего один старый завхоз — и конец.
Но тут дверь скрипнула, и внутрь просунулась голова Сашки. Его лицо было сосредоточено.
— Степаныч! — громко и радостно сказал он, отвлекая внимание. — Это мы! Студенты!
— Какие еще студенты ночью в подвале? — заворчал завхоз, пытаясь заглянуть за спину Сашки.
— Да крыс ловим! — без тени сомнения выпалил Сашка. — Для кафедры биологии! Опыты ставят, борьба с переносчиками заразы! Вам же лучше, Степаныч, порядок наводим!
Пока Сашка вел эту дурацкую, но блестящую в своей простоте атаку, Иван и Миша бросились прятать улики. Две секунды паники, и они сгребли самое ценное оборудование в большой ящик, стоявший в углу. К счастью, он был заполнен почти доверху солеными огурцами для больничного склада. Колбы и чашки Петри с глухим стуком утонули в рассоле и огурцах.
— Быстро! — прошипел Иван.
Миша, схватив пустую бутылку из-под спирта, который они использовали для стерилизации, вылил остатки на свою рубашку и гимнастерку, размазал по лицу. Потом плюхнулся на пол в самом темном углу, задрал ноги и начал негромко, но убедительно похрапывать, изображая пьяного.
Иван, убедившись, что следов их деятельности не осталось, вышел из-за ящика и предстал перед Степанычем, который наконец пролез в подвал.
— Товарищ завхоз, — сказал Иван, стараясь говорить максимально скучным, канцелярским тоном. — Простите за беспокойство. Младший научный сотрудник, — он кивнул на «спящего» Мишу, — перебрал, видимо, за успехи в борьбе с грызунами. Помогаем товарищу прийти в себя.
Степаныч, подозрительно щурясь, осветил фонарем подвал. Его взгляд скользнул по груде хлама, по ящику с огурцами, по «пьяному» Мише. В воздухе витал сладковатый запах плесени, но он перебивался резким духом спирта.
— Непорядок, — буркнул он, но агрессия в его голосе уже поутихла, сменившись брюзжанием. — Подвал не место для пьянок! И для крыс тоже! Я завтра доложу о непорядке! Чтобы больше такого не было!
— Обязательно, товарищ завхоз, — кивнул Иван. — Доложу самому декану. Непорядок.
Степаныч, ворча себе под нос, развернулся и ушел. Сашка проводил его взглядом, а потом, когда шаги затихли, прислонился к косяку двери и с облегчением выдохнул. Его рубашка промокла от пота.
Миша «очнулся» и сел, снимая запотевшие очки.
— Черт, я чуть не умер от страха.
Иван молча подошел к ящику и начал выуживать из рассола свои колбы. Угроза миновала. На этот раз. Но фраза «я доложу о непорядке» висела в воздухе дамокловым мечом. Система знала об их существовании. Теперь она могла проявить к ним интерес. Настоящий интерес.