Он думал о Жданове. О матери, которой он вкратце, без подробностей, рассказал о «ряде экспериментов с антисептиками» и смерти пациента. Анна Борисова выслушала его молча, а потом обняла и сказала только: «Будь осторожен, сынок. Я никому не скажу. Но будь осторожнее вдвойне». Она была на его стороне, но ее возможности были ограничены.
Нужен был кто-то с большим влиянием. Или нужно было самому это влияние получить.
Он посмотрел на свою маленькую, измученную группу.
— Мы сделали первый, самый страшный шаг. Мы доказали, что это работает. Теперь нам нужно сделать следующий. Более сложный. Не в обход системы, а через нее. Это займет время. Возможно, годы. Но другого пути нет.
Они молча кивнули. Эйфория первых открытий прошла. Романтика ночных бдений оказалась призрачной. Осталась суровая, горькая правда. Правда о цене прогресса. И они все, каждый по-своему, начали это понимать.
Смерть Тани стала не концом их пути, а его настоящим, тяжелым началом.
Глава 11
Победы и порох
Последний день больничной практики выдался на удивление солнечным и тихим. Ленинград, обычно затянутый дымкой заводов и серым небом, на один день решил показать свое дружелюбное, почти курортное лицо. Солнечные лучи играли в пыльных лучах, падающих в коридоры больницы им. Мечникова, и даже привычный запах карболки и хлорки казался не таким удушающим.
Иван стоял у выхода из инфекционного барака, свернув в рулон свой белый халат. Он чувствовал странную, непривычную легкость. Легкость не от безделья, а от завершенности. От того, что самый тяжелый, самый морально изматывающий этап позади.
— Ну что, герои-новаторы, — раздался сзади голос Сашки. Он, сияя во всю ширину своего добродушного лица, обнял за плечи Ивана и Мишу. — Кончилась наша каторга! Теперь обратно, в альма-матер!
Миша, поправляя очки, что-то бурчал про «незавершенные опыты» и «необходимость систематизации данных», но в уголках его губ пряталась довольная улыбка. Они все сделали. Выстояли.
Катя вышла последней, застегивая простое ситцевое платье. Ее взгляд встретился с взглядом Ивана, и в нем промелькнуло что-то теплое, понимающее. Они почти не говорили о смерти Тани, но эта общая тень навсегда связала их, выковав из простой симпатии нечто большее — прочную, молчаливую верность.
— Напишите, если что, — сказала она, обращаясь ко всем, но глядя на Льва. — И… будьте осторожны.
Прощание было быстрым, без лишних слов. Но в нем было то самое товарищеское чувство, которое Иван из своего времени почти забыл. Не приятельские посиделки за пивом, а настоящее братство по оружию, где каждый знает, что может положиться на другого.
Через два дня Иван, стоя на деревянной платформе станции Сестрорецкий, вдыхал воздух, который казался ему пьянящим нектаром. Он был не просто чистым. Он был вкусным. Сладковатым от хвои, соленым от моря, свежим от влажного гранита скал. Воздух 1932 года, подумал Иван, без миллионов тонн промышленных выбросов и выхлопных газов. Это уже само по себе было лекарством.
— Ну что, сынок, нравится? — раздался рядом голос Бориса Борисовича. Отец, в простой полотняной рубахе и брюках, смотрел на него с редким для него выражением спокойной удовлетворенности. — Здесь хорошо. Можно… выдохнуть.
Иван кивнул. Он понимал каждое слово. Для отца-чекиста, даже «бумажника», ежедневно пропускающего через себя тонны секретных донесений и протоколов, это место было оазисом.
Курортный дом для партработников и их семей располагался в нескольких аккуратных деревянных домиках, утопающих в зелени карельских сосен. Это не была роскошь в капиталистическом понимании — никаких мраморных колонн и золотых кранов. Но здесь царили порядок, чистота и уют. И главное — покой.
Их домик был небольшим: две комнаты, прихожая, веранда. Но для семьи из трех человек — это было почти царство. Анна Борисова, скинувшая свой вечный больничный халат и надевшая легкое летнее платье, казалась помолодевшей на десять лет. Она сразу же принялась хозяйничать, расставляя нехитрые пожитки, и Иван впервые увидел, как его «новая» мать напевает что-то себе под нос. Простую, довоенную песенку.
Распорядок дня был расписан почти по-армейски, но без привычного отцовского давления. Утром — зарядка на свежем воздухе, потом завтрак: настоящий чай, черный хлеб с маслом, яйца или сыр. Иван, привыкший к скудному пайку столовой и больничным баландам, ел с волчьим аппетитом.
И именно здесь, среди гранитных валунов и сосен, с ним начало происходить нечто странное. В одно утро, после завтрака, он неожиданно для себя сорвался с места и побежал по тропинке, ведущей к заливу. Не потому что надо, не для сдачи норм ГТО. А просто потому, что не мог не бежать. Молодые, сильные мышцы сами просились в дело. Легкие, вдыхая чистейший воздух, работали, как кузнечные меха, насыщая кровь кислородом. Он бежал, и чувствовал, как каждым шагом вытаптывает из себя остатки усталости, стресса, тяжелых воспоминаний.