Остановившись на берегу, глядя на бескрайнюю, сверкающую на солнце гладь Финского залива, он попытался анализировать это состояние.
«Что со мной, черт возьми? — думал он, чувствуя, как сердце бьется ровно и мощно. — Я же сорокалетний обрюзгший циник, который последний раз бежал в спортзале лет десять назад, да и то под присмотром тренера, чтобы не загнуться от инфаркта».
Он посмотрел на свои руки — упругие, с проступающими венами. На плоский, твердый живот. Это было тело двадцатилетнего Льва Борисова. Здоровое, сильное, полное тестостерона и жизненной энергии.
«Гормоны, — с иронией заключил он. — Проклятые гормоны. И этот чертов воздух. И эта вода. И… все вместе».
Но это было не просто физическое ощущение. Это было чувство освобождения. Груз его прошлой жизни, одиночества, нереализованности, потихоньку начинал растворяться в этом новом, молодом теле и в этой новой, пугающе-реальной реальности. Он не просто существовал в чужой шкуре. Он начинал в ней жить.
После бега он, к собственному удивлению, обнаружил себя загорающим на теплом граните. Потом — плавающим в прохладной, прозрачной воде. Потом — играющим с отцом и другими отдыхающими в волейбол. Борис Борисов, строгий чекист, здесь, на пляже, оказался азартным и ловким игроком, и его редкий, настоящий смех был для Ивана откровением.
Вечерами они собирались на веранде главного корпуса. Включали патефон. Звуки довоенных танго и фокстротов разносились по соснам. Пары кружились в танце. Анна и Борис танцевали вместе, и Иван видел, как они смотрят друг на друга — не как супруги, затянутые в удавку быта и идеологии, а как мужчина и женщина, все еще испытывающие нежность.
Он наблюдал за другими отдыхающими. Это были не карикатурные злодеи из пропагандистских листовок. Это были инженеры, врачи, партийные работники среднего звена. Они говорили о работе, о детях, о новых книгах. Они смеялись, шутили, влюблялись. Они были живыми людьми, которые, как и все люди в любую эпоху, хотели простого человеческого счастья. И в этом месте, на этом курорте, они могли себе это позволить.
Как-то раз, сидя с отцом на веранде после ужина, Иван не удержался.
— Отец, а здесь… всегда так? — он сделал широкий жест, охватывая и залив, и домики, и смеющиеся пары.
Борис Борисов посмотрел на него долгим, изучающим взглядом. Потом выдохнул струйку дыма от своей «Беломорки».
— Нет, сынок. Не всегда. Это — награда. За работу. За верность. — Он помолчал. — Система… она как стройка. Со стороны — грязь, шум, пот. А для тех, кто строит, всегда находится место, где можно отдохнуть и набраться сил для нового рывка. Цени это.
Иван кивнул. Он начал понимать эту простую и жестокую механику. Система не была монолитом зла. Она была гигантской, бездушной, но иногда справедливой машиной, которая умела и давить, и поощрять. И чтобы выжить и что-то изменить, нужно было не ломать ее, а научиться ею управлять. Или, по крайней мере, найти в ней свое место.
В последний вечер, глядя, как багровое солнце садится за сосны, окрашивая залив в пурпурные тона, Иван почувствовал неожиданный прилив чего-то, что он не мог назвать иначе как патриотизмом. Но не показным, не из-под палки. А честным, рожденным изнутри.
«Да, — думал он. — Эта страна — великая. Она совершает невозможное. Индустриализация, новые города, ДнепроГЭС… Люди, обычные люди, совершают настоящие подвиги каждый день. И я… я здесь. Я часть этого. Не наблюдатель из будущего, а участник».
Он вспомнил лица спасенных им пациентов. Рабочего Николая, которого вытащил от гангрены своим хлорамином. Десятки других, кому помогли его простые методы антисептики. Это была его, пусть и маленькая, но лепта в это великое строительство. И это чувство было гордым и чистым.
Он смотрел на звезды, зажигающиеся в темнеющем небе, на огни других домиков, и думал: «Я могу здесь жить. Я хочу здесь жить. И я хочу, чтобы эта страна, со всеми ее противоречиями и ужасами, стала сильнее. Чтобы она выстояла. Чтобы те войны, что я знаю… прошли для нее не так страшно».
Мысль о будущей войне, как всегда, кольнула его ледяной иглой. Но теперь к страху примешивалась решимость. У него было время. И теперь, после отдыха, у него появились силы.