Отпуск подходил к концу. Впереди был Ленинград, институт, новые вызовы. Но Иван Горьков, сорокалетний циник, уезжал из Сестрорецкого другим человеком. Более молодым. Не по паспорту, а по духу. И более опасным — для тех, кто стоял на пути прогресса. Потому что теперь он знал, за что воюет. И знал, что у системы, помимо зубов, есть и своя, суровая, но справедливая логика. С которой предстояло научиться играть.
Возвращение в Ленинград после курорта было похоже на резкое погружение в прохладную, бодрящую реальность. Город встретил их не летней духотой, а энергичным гулом строек, звонками трамваев и деловитой суетой улиц. Иван, к своему удивлению, не ощутил и тени той тоски, что грызла его прежде. Напротив, он чувствовал прилив сил. Сестрорецкий курорт дал ему не просто отдых, а своего рода перезагрузку. Он вернулся не уставшим беглецом, а солдатом, готовым к новым сражениям.
В Ленинградском Медицинском Институте царило предосеннее оживление. Студенты, загорелые, повзрослевшие после практики, гурьбой перемещались по коридорам, делясь впечатлениями. Иван ловил на себе взгляды — теперь в них читалось не только привычное недоумение, но и уважение. Слухи о его «рационализаторских» успехах в больнице Мечникова уже поползли по институту.
Именно в эту атмосферу всеобщего подъема и ворвалось чудо.
Он произошел в красном уголке института в один из первых учебных дней. Стоял обычный гул голосов, кто-то готовился к собранию, кто-то читал свежие газеты. Вдруг дверь распахнулась, и несколько старшекурсников и лаборантов внесли и установили на специальный столик странный деревянный ящик с наклонным зеркалом наверху и небольшим матовым стеклышком спереди.
— Товарищи! Внимание! — голос Петра Семёновича, замдекана, прозвучал торжественно. На нем была та же гимнастерка, но сегодня его аскетичное лицо озаряла непривычная улыбка. — Партия и правительство, в рамках курса на культурную революцию, предоставили нашему институту новейшее достижение советской науки и техники! Прямо сейчас мы становимся свидетелями будущего!
Он щелкнул выключателем. Ящик затрещал, внутри что-то загорелось, и на матовом стекле возникло мерцающее, прыгающее изображение. Оно было крошечным, не больше почтовой открытки, и разглядеть что-либо было почти невозможно. Но это было движущееся изображение. По стеклу прыгали какие-то тени, похожие на людей.
— Телевизор «Б-2»! — с гордостью объявил Петр Семёнович. — Принимает передачи из Москвы!
В красном уголке воцарилась абсолютная тишина, которую через мгновение взорвал шквал восторженных возгласов. Студенты и преподаватели столпились вокруг ящика, стараясь разглядеть чудо. Иван стоял чуть поодаль, наблюдая. Его первый внутренний порыв был циничным: «Деревянный ящик с катодной трубкой. Разрешение ноль. Ни цвета, ни звука. Технология каменного века». Хотя у него был исторический интерес — даже в музеях он не видел такого.
Но он сдержал свою усмешку, глядя на лица окружающих. На Сашку, который смотрел на экран с таким благоговением, будто видел саму Деву Марию. На Катю, в чьих умных глазах читался не просто восторг, а глубокое осознание значимости момента. Они видели не просто ящик. Они видели окно в другой мир, символ мощи своей страны, способной создавать такое.
И тут Иван поймал себя на мысли, которая его удивила. А ведь и правда, это был прорыв. В 1932 году! Большинство стран мира еще и не мечтали о регулярном телевещании. А здесь, в разрушенной после гражданской войны стране, уже запустили первый серийный телевизор. Пусть примитивный, пусть пока не для всех, но это был гигантский скачок.
Петр Семёнович, заметив его, подозвал.
— Борисов! Подойди! Видишь, как партия заботится о культурном росте молодежи? Теперь будем проводить регулярные просмотры важнейших передач, партийных съездов, выступлений товарища Сталина! Это мощнейшее идеологическое оружие! И тебе, как одному из самых сознательных комсомольцев, я поручаю организовать график дежурств и ведение политбесед после просмотров.
Иван кивнул, отдавая честь. «Идеологическое оружие». Да, конечно. Но в его голове уже зажглась другая, практическая мысль. А ведь это и правда оружие. И он может его использовать. Не для трансляции пропаганды, а для чего-то большего.
— Товарищ замдекана, — сказал он, подбирая слова. — Это грандиозное достижение. И его можно использовать не только для политического просвещения. Предлагаю организовать цикл просветительских передач… ну, или бесед, приуроченных к просмотру. О достижениях советской медицины. О новых, передовых методах, которые уже применяются в наших больницах. Чтобы поднять престиж профессии, показать нашим студентам, что и они могут стать частью этого прогресса.